Red Violet. Темный ретеллинг

ЛОРА ШЕППЕРСОН

ПОРАЖЕНИЕ
ФЕДРЫ

Москва
«Манн, Иванов и Фербер»
2023

ИНФОРМАЦИЯ
ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Original title:

THE HEROINES

by Laura Shepperson

На русском языке публикуется впервые

Шепперсон, Лора

Поражение Федры / Лора Шепперсон ; пер. с англ. Н. Павливой. — Москва : Манн, Иванов и Фербер, 2023. — (Red Violet. Темный ретеллинг).

ISBN 978-5-00195-942-7

Юная Федра, принцесса Крита, и представить не могла, что волею богов окажется женой Тесея, царя Афин, вместо своей сестры, прекрасной Ариадны. Наивная и неопытная, поначалу она смиряется со своей участью: быть невидимкой при дворе гораздо более старшего мужа и терпеть грубости от его молодого пасынка Ипполита.

Но когда Ипполит нападает и берет ее силой, Федра отказывается молчать и вызывает его на суд. Федра — чужестранка, чья репутация запятнана семейным скандалом. Ипполит — человек чести и образец добродетели, присягнувший богине целомудрия Артемиде. Кто окажется жертвой? А кто будет наказан? Теперь судьбы Федры и Ипполита — во власти великих мужей Афин, и только женщины понимают, насколько скользкой может быть правда в корыстных руках.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © Laura Shepperson

Published by arrangement with Rachel Mills Literary Ltd

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

КРИТ

КРИТЯНЕ

ФЕДРА — принцесса Крита

МИНОС — царь Крита и отец Федры

ПАСИФАЯ — царица Крита и мать Федры

АРИАДНА — принцесса Крита и сестра Федры

КАНДАКИЯ — служанка Пасифаи

ГЕЛИЯ — прыгунья через быков

МИНОТАВР — критское чудовище, живущее в лабиринте под Кносским дворцом

ЧУЖЕЗЕМЦЫ

КСЕНТИППА — афинянка, отправленная на Крит в качестве дани царю Миносу

ТЕСЕЙ — афинский принц, сын Эгея, по своему желанию отправившийся на Крит в составе афинской дани

ПИРИФОЙ — капитан, друг и соратник Тесея

АФИНЫ

АФИНЯНЕ

ЭГЕЙ — царь Афин

ИППОЛИТ — афинский принц, сын Тесея и внук Эгея

ТРИФОН — советник царя

КАССАНДРА — служанка Медеи

КРИТОН — обвинитель

ЧУЖЕЗЕМЦЫ

МЕДЕЯ — принцесса Колхиды, бывшая жена героя Ясона, считалась колдуньей

АГНЕТА — служанка Медеи

Как ты можешь ее обнять молчаливою ночью,

С нею остаться и спать, не опасаясь беды?

Впрячь удалось ей в ярмо и тебя, как быков медноногих,

Был и ты укрощен тою же силой, что змей.

Хочет к тому же себе приписать она подвиг минийцев,

Стала преградой теперь мужниной славе жена[1].

ПРОЛОГ

СТРАНСТВУЮЩИЙ ПЕВЕЦ

— Подходите ближе, дорогие гости и славные жители Афин. Подходите ближе и послушайте песню, что тронет ваши сердца. Сложена она о вашем храбром царе Тесее и о жутком чудовище, убитом им ради вас: критском монстре с туловищем человека и головой быка; противоестественном создании, прозванном Минотавром[2].

Молодой сказитель извлек несколько нот на свирели, откинулся на стул и подождал недовольства толпы. Само собой, толпа возроптала:

— Этой песней нас не удивишь, чужестранец. К чему нам в сотый раз слышать ее от тебя?

И афиняне, в большинстве своем юноши в самом расцвете сил, отвернулись.

Губы певца тронула легкая улыбка. Запев же, он начал свою историю с соблазненной Тесеем иноземной принцессы. Не с той, что даст показания в суде, а с ее старшей сестры Ариадны, обладательницы прекрасных волос и прочих прелестей. Тесей, царь собравшихся здесь афинян, с которым им ни разу в жизни не довелось пообщаться, был столь частым персонажем песен, что воспринимался ими как давнишний собутыльник. Критская принцесса еще только начала разоблачаться перед Тесеем, а к певцу уже вновь потянулись слушатели. Поначалу робко, а затем как вино полилось рекой — побойчее. К тому времени как распутная принцесса обнажила грудь, толпа вокруг певца возбужденно и одобрительно кричала.

* * *

Правды в истории певца не было. Да и неведома она ему. Будучи родом не из Афин, он позаимствовал эту песню у своего странствующего собрата в обмен на последний кусок хлеба.

Певец видел, как толпа смеется над принцессой, стоит о ней запеть, и как воодушевляется при упоминании сына Тесея, Ипполита. Он принялся подстраивать песню под вкус мужчин. Поначалу осторожно, затем все увереннее он вплел в историю событие, что у всех на устах: предстоящее завтра во дворце судебное разбирательство. Да, он рисковал, но толпа вокруг него лишь росла, и певец продолжал извлекать из глубин памяти крупицы информации, добытой им по дороге сюда и в самих Афинах. Принцессу околдовала Афродита. Принца покинула Артемида. Слушатели жадно внимали ему.

Будучи наблюдательнее многих, певец заметил с краю толпы фигуры в капюшонах. В отличие от остальных, они не кричали, одобряя юного принца и его отца-героя. От них разило осуждением, но певца это не волновало. Он пел не для женщин. За его песни платят не они.

По дороге он расскажет встреченным собратьям о предпочтениях афинян, если те, в свою очередь, не погнушаются разделить с ним свою пищу и новости. Пока же он задержится ненадолго в Афинах. Судебное разбирательство только начинается, и, хотя дворец в Афинах — та еще дыра, поглазеть на него едут многие издалека и отовсюду, принося с собой сладкий аромат денег, манящий тех, кто живет своим умом и талантом.

Когда в свете заходящего солнца недавно построенный храм на холме возвысился и засиял как маяк, певец завершил свою историю. Он обвел взглядом слушателей, едва стоявших на ногах в обнимку друг с другом и грозивших кулаками критской принцессе. Отлично поработал. Теперь никто не вышвырнет его со двора.

Певец поднялся и неспешно направился в кухню за заслуженным ужином и, возможно, служаночкой, которая его скрасит.

АКТ I

Афинские мужчины едва слышно перешептываются друг с другом, привычные шумные крики стихли: священная церемония требует тишины. Из зала, предназначенного для трапез, убраны столы. Длинные лавки заняты теми, кто называет себя присяжными. После завтрака почти не оставалось времени до судебного разбирательства, и расторопные служанки не успели толком убраться. На пролитом мясном бульоне сидит мужчина. Его одежды провоняют, но пока он ничего не замечает. Ну а заметит — и что ж? Для этого тоже найдутся служанки.

Кто-то из собравшихся вспоминает, что вчера вечером ответчик весело набирался вместе со всеми, развалившись на лавке, будто ему все нипочем. Да и чего ему бояться на суде мужчин? Что значит ЕЕ слово против ЕГО? Какой мужчина не видел зла, что приносит ревнивая женщина?

А она притом не обычная женщина, нет. Дочь царя, сестра чудовища, принцесса Крита. Ну кто не слышал про критских женщин?

Доносятся шаги. Мужчины на лавках выпрямляются, взволнованно подталкивают локтями соседей. Головы выжидательно разворачиваются к двери. Она идет.

Начинается…

КРИТ

ФЕДРА

Мне было восемь, когда я впервые услышала, что думают о маме, хотя услышанного и не поняла. Я шла за мамой и Ариадной по улице. В свои одиннадцать или двенадцать лет сестра уже сравнялась ростом с большинством взрослых женщин. Я семенила вслед за ней и мамой, не сводя взгляда с их одинаково плавных походок и струящихся до бедер каштановых волос. Я мечтала поскорее стать такой же гибкой и изящной, как они.

Сейчас не припомню, куда мы тогда шли. Помню только, что отца рядом не было и нас окружала охрана — мужчины с длинными копьями, на улице не смевшие даже взглянуть на меня. В стенах дворца они часто улыбались мне, тайком от мамы предлагали сладости и рассказывали об оставленных дома дочках. С Ариадной они так никогда не общались, хотя она была красивее меня.

Сестра сердито взглянула на меня через плечо:

— Не отставай, Федра.

Мама остановилась и повернулась ко мне. Удивительно, насколько они с Ариадной были схожи: сверкающими на солнце карими глазами, сияющей загорелой кожей. Будто Ариадна и не дочь своей матери, а она сама, только юная. Наверное, именно тогда я впервые осознала, что никакие годы не превратят меня, бледную, маленькую и пухленькую, в красавицу, подобную маме и сестре.

— Федра, ты идешь слишком медленно. Может, одному из охранников отнести тебя во дворец?

Уверена, мама предложила это из беспокойства, однако даже сейчас я помню вспышку унижения, пронзившую меня при мысли о том, что меня внесут в ворота дворца, как мешок с зерном. Ариадна усмехнулась.

— Нет, мама, — решительно мотнула я головой.

— Тогда, пожалуйста, не отставай.

Она отвернулась и возобновила шаг. Наша небольшая заминка привлекла внимание крестьян, трудившихся в поле. Они уставились на нас разинув рты. Я не боялась. Что крестьяне могут нам сделать? Нас охраняло ни много ни мало восемь вооруженных солдат, и каждый из них держал ладонь на рукояти меча или древке копья. Мы члены царской семьи. Никто не смеет нас тронуть.

А потом один из крестьян что-то крикнул. Непонятное мне слово, ни разу не слышанное ранее. Мама оступилась и сбилась с шага. Я озадаченно нахмурилась. Мне показалось, что она отреагировала на сказанное и брошенное слово ранило ее. Но это ведь невозможно. Я подбежала к маме и заглянула ей в лицо. Оно было белым как полотно. Ариадна шла по другую сторону от мамы, сжимая ее руку. Мы обменялись с ней непонимающими взглядами.

— Прояви уважение к своей царице! — рявкнул один из солдат, стукнув древком копья о землю.

Я закашлялась от поднятого им облака пыли.

Мама пару раз моргнула, затем медленно выпрямилась в полный рост.

— Оставь их. Мы не враждуем с крестьянами.

Солдат коротко кивнул, и мы двинулись дальше. Шагая по обе стороны от мамы, мы с Ариадной время от времени переглядывались, пораженные проскользнувшей в ее голосе ноткой страха. Мы никогда не видели маму такой сокрушенной. Однако верного вывода я в тот момент так и не сделала: что, несмотря на текущую в наших жилах царскую кровь и сопровождение мужчин, в единственную обязанность которых вменялась охрана нас, мы все равно были уязвимы.

Позже, когда мы с сестрой готовились ко сну, мама зашла в нашу комнату. Ариадна, не говорившая со мной весь вечер, расчесывала волосы. Я щурилась в умывальник, тщетно пытаясь добиться того, чтобы мои синие глаза в тусклом свете казались ореховыми.

Мама села на мою постель и без предисловий сказала:

— Девочки, вы уже достаточно взрослые, и вскоре до вас дойдут дворцовые слухи: сплетни, которые распускают наши слуги и подданные; слова, подобные тому, что сегодня вы услышали от крестьянина. Я хочу, чтобы вы знали: эти слухи неправдивы.

Заинтригованная, я обернулась.

— Какие слухи, мама? — спросила Ариадна, перестав причесываться. — О чем ты?

Мама судорожно вздохнула.

— Ходят сплетни, что я неверна вашему отцу, — объяснила она. — Красивые царицы окружены подобными слухами, в чем, боюсь, однажды вы убедитесь. И эти толки крайне редко бывают правдивы. В моем случае — уж точно нет. Ты поняла меня, Ариадна? Я никогда не изменяла твоему отцу ни с мужчиной, ни с… — мама умолкла, уставившись в пол, затем продолжила: — Ни с кем.

— Я поняла тебя, — отозвалась сестра. — И никогда в эти слухи не верила.

Зато я не понимала, о чем они говорят, и недоуменно смотрела на обеих. Я знала, что на сестру заглядываются придворные. Она сама мне рассказывала об этом, когда снисходила до разговора со мной. К маме тоже проявляют романтический интерес? Я уже не в первый раз пожалела о том, что родилась девочкой, тем более младшей. Родись я мальчиком, мое будущее было бы полно возможностей. Мне же суждено лишь одно — стать царицей, притом куда менее значимой, чем сестра или мама.

Мама ушла столь же внезапно, как и пришла. Мне не хватило жеста нежности с ее стороны — хотя бы легкого поглаживания по голове, — но она не проявила чувств. Ариадна забралась в постель и отвернулась от меня: верный знак того, что она не намерена общаться со мной. Я сидела в тишине, вновь и вновь прокручивая в голове незнакомое слово: kthenobate. Оно как-то связано с животными? Что оно значит?

В тот день я могла прийти к двум умозаключениям, но выбрала неверное. Я слышала страх в голосе мамы, видела, как неловко и стыдно ей с нами говорить, и решила, что она в чем-то виновата. Каким-то крестьянам, без оружия и власти, удалось пошатнуть душевное равновесие царицы. Будь она безоговорочно верна богам, боги бы ее защитили. Будь она безгрешна, ее бы не страшило, что о ней говорят.

Правда мне открылась лишь десять лет спустя, когда Тесей приплыл на Крит в поисках власти, большей, чем мы могли ему дать: любому мужчине позволено бросаться словами, но платить за эти слова приходится женщинам.

* * *

Меж тем я вскоре выкинула из памяти это происшествие. Мне было чем занять свои мысли. Нам с Ариадной дали учителя, пытавшегося вложить в наши головы основные знания в разных областях. Мама, посмеиваясь, называла это причудой отца. Она прекрасно понимала, что нам подобное обучение ни к чему. Нам хватит и других умений: наносить на лицо краски и следить за тем, чтобы во дворце царил порядок, об уважаемых гостях хорошо заботились, а слугами должным образом управляли.

Однако отец, потерявший единственного сына, который погиб еще до моего рождения, хотел другого. А потому нас с Ариадной учили управлять государством, защищать свое царство и заботиться о том, чтобы крестьяне исправно выплачивали взносы в казну. Мы обходили рабов, тяжелый труд которых поддерживал жизнь всего Крита, и знакомились с представленными отцом вельможами. Последние порой являлись во дворец с детьми — чаще с сыновьями — в надежде пробудить во мне с сестрой любовь или хотя бы несвоевременную страсть, за счет чего повысить свой статус при дворе.

Нас обучали основам бухгалтерского учета, и мы с сестрой скрепя сердце выводили цифры, подсчитывая рабов. Учились мы неохотно и, боюсь, для нашего учителя, пожилого раба, были сущим кошмаром. Ариадне, при всей ее красоте, не терпелось выскочить на свежий воздух и пострелять из лука по мишеням. Чего хотелось мне? Мной тоже владело совсем не женское желание — рисовать.

Крит славился множеством вещей. Гости восхищались архитектурными элементами Кносского дворца, подземными бассейнами, роскошными комнатами, даже нашей проточной водой. Подозреваю, что порой вельможи являлись пред очи отца, только чтобы окунуть руки в фонтан и увидеть, как грязная вода в каменных резервуарах сменяется чистой. Это вызывало у них детский восторг. Кносс был центром цивилизации, и мы понимали, что нам посчастливилось жить в нем. Или нам казалось, что мы это понимали: по-настоящему осознаёшь, насколько тебе с чем-то повезло, лишь когда это потеряешь.

Но прежде всего Кносский дворец славился фресками. Монументальные изображения, покрывавшие почти все стены, поражали своей красочностью и искусной прорисовкой. Случалось, посетители дворца пытались ощутить гладкость листьев, оглаживая их ладонями, или почувствовать сладость капающего с ложки меда, проводя по ней языком. Составляющие красок хранились в строгом секрете, известном лишь кносским художникам, не желавшим открывать чужеземцам свои рецепты.

После долгих и слезных уговоров отец уступил мне, позволив расписать внешнюю стену нашей с сестрой спальни. Мама тогда пришла в ужас: юной девушке не пристало заниматься живописью. Но я обожала свой рисунок — неестественно изогнутых грифонов в розоватых и персиковых оттенках. Каждую свободную минуту я хвостиком следовала за художниками, мечтая получить дозволение поработать с ними.

На большей части фресок красовался знаменитый символ Крита — Критский бык. Меня он никогда не вдохновлял, хотя я ни за что не поделилась бы этой мыслью с другими. Учитель неустанно повторял, что мы потомки этого быка, в образе которого предстал сам Зевс, чтобы похитить нашу бабушку, Европу. От их союза и родился наш отец.

Поскольку Минос — сын бога Зевса, наша семья царила в Кноссе. Никто не осмеливался оспаривать это право, несмотря на уже почтенный возраст отца и отсутствие наследников мужского пола. Всем известно: боги своих не оставят.

А мы были вдвойне благословенны. Ведь моя мама также божественного происхождения: дочь бога солнца Гелиоса. Ее история — добрая, без обмана и соблазнения — мне больше по сердцу. Гелиос женился на океаниде, и та произвела на свет четверых детей, в том числе мою маму. Ариадна предпочитала эту историю по другим причинам. Устав от уроков, она лукаво заявляла: «Пришло время почтить дедулю», выбегала во двор и, раскинувшись на траве, подставляла солнцу уже загорелые руки и ноги. Нагулявшись же вволю, мы спускались в манящий нас тайными радостями лабиринт — дворец под дворцом, со своими правилами и повелителем.

Так текли дни за днями: в приятном солнцепочитании, увиливании от уроков и тяжелом свинцовом запахе красок. Боги благословили нас, и я была им верна. Мама пыталась умерить мой пыл, предостерегала, что придет тот день, когда я выйду замуж и моя царская жизнь будет скована множеством условностей. Но я не особенно верила в это. Я верила в то, что дни беспечности будут длиться вечно и мы с Ариадной продолжим жить за завесой, скрывающей от нас подлинные мерзости мира. И, возможно, так бы оно и было, если бы не прибыла дань: девушки и юноши из Афин, а вместе с ними, конечно же, и Тесей, худшее из чудовищ.

КСЕНТИППА

Мы были данью, трибутами — четырнадцать юношей (если у кого-то повернется язык назвать Тесея юным) и четырнадцать девушек, собравшихся в главном зале Критского дворца — Кносского, как его именуют. Я не видела зала прекраснее этого. Высокие потолки поддерживали величественные колонны, столь широкие, что и руками не обхватить. Стены украшали рисунки — мне позже объяснили, что зовутся они фресками, — с изображением сцен из легенд о богах. Я выросла на легендах о том, что Зевс победил титанов, что боги являлись особенным женщинам и создавали полубогов — правящих нами царей, но прониклась ими только в эту минуту, увидев божеств на фоне небесно-голубых, густо-зеленых, ярко-золотых, кроваво-красных и пурпурно-винных оттенков росписи. Центральное место занимала фреска с картиной основания Крита: Зевс, посещающий в обличье белого быка Европу — мать царя Миноса, которого мы ждали в этом роскошном зале. Бык на рисунке был втрое больше меня и по меньшей мере в два раза крупнее изображенной там же стройной женщины. Я никогда раньше не размышляла об этом, заботясь о быке и телках отца, но сейчас вдруг подумала, глядя на фреску: может, это вовсе и не благодать — быть посещенной богом?

На глаза упала прядь волос, и я смахнула ее со лба. Над нами на приподнятом помосте возвышалась троица: царица и две принцессы. Царица и старшая принцесса оправдывали слухи. Высокие, намного выше меня и любого из прибывших со мной юношей, кроме Тесея. С густыми блестящими волосами, заплетенными в причудливые косы. Принцессу зовут Прекрасноволосой Ариадной. Карие глаза матери и дочери сияют, зубы белеют, точно мрамор. Когда они вошли, все юноши вокруг меня приосанились.

Младшая же принцесса, Федра… В Афинах о ней почти не говорят. Ее тоже причисляют к красавицам, но именно так, обезличенно: «Красивые женщины Крита» — и ни слова именно о ней.

Рассматривая ее, я была вынуждена признать: пусть она и уступает красотой сестре, но в ней что-то есть. Выделяющая ее черта. Светлые волосы, какие не часто увидишь у афинян, и ярко-синие глаза. Уголки губ подрагивают, словно она молча смеется над известной только ей шуткой. Так что же выделяет ее? Я бы сказала — невинность.

Мои родители безумно обрадовались, узнав, что я избрана представлять Афины. Одна из семерых детей в семье, хуже того — девчонка. Наше хозяйство не прокормило бы нас. Меня бы или вынудили выйти замуж за земледельца, или, что вероятнее, отослали во дворец служанкой. А все знают, какую именно работу приходится выполнять во дворце юным служанкам и в какой именно позе.

На Крите афинским трибутам дают пищу, кров и работу — настоящую работу. Мы наслышаны о том, насколько Критский дворец лучше, роскошнее нашего. И теперь я вижу это своими глазами. Когда мы прибыли сюда, уставшие и помятые, нас проводили в комнату с резервуаром для воды и велели умыться. Мы переглядывались, ни один не желал быть первым, кто осквернит мраморную чашу. После повторного приказа стражников я опустилась на колени и стала отмывать лицо. Грязная жидкость закружилась передо мной, раздался звук хлестнувшей волны, и муть сменилась чистой водой. Я оторопело плюхнулась на попу, и стражники неприятно засмеялись. У одного из них даже был афинский акцент. Он немного походил на моего друга и соседа Тритоса. Я попыталась вспомнить, был ли у Тритоса родной или двоюродный брат, которого отправили на Крит в предыдущие призывы. Подумать только: подняться от афинского трибута до критского дворцового стражника! В сравнении с нищими, жалкими Афинами Крит — остров возможностей.

Вот только Тесей, явившийся из ниоткуда принц, накануне отплытия на Крит выступил перед толпой с убедительной речью: «Почему афиняне должны отправлять на Крит свою лучшую молодежь? Только потому, что сына царя Миноса, Андрогея, убили годы назад какие-то разбойники во время путешествия по Афинам?». Да меня тогда еще и в помине не было. Какое мне дело до его сына? Наши мысли сосредоточены лишь на положении, которое мы займем после испытания. Но что же само испытание?

Чтобы удостоиться чести служить при критском дворе, мы должны провести ночь в лабиринте под Кносским дворцом, построенным злым гением Дедалом. Потеряемся в нем — и, скорее всего, умрем. Критяне говорят, что в лабиринте давно уже никто не погибал, но ведь это может быть ложь. Да и сами критяне не отрицают того, что в его сердцевине обитает чудовище.

Тесей, наш новый принц, о существовании которого в Афинах никто и не подозревал до его появления во дворце с мечом Эгея и сыном-подростком за спиной, вызвался отплыть на Крит трибутом. Он решил убить чудовище и покончить с тем, чтобы афинских юношей и девушек приносили в жертву. По этому поводу тоже ворчали, особенно представители старшего поколения. Как я уже сказала, мое избрание трибутом родители воспринимали как высокую честь. И вот этот принц Тесей, мужчина лет на двадцать старше любого трибута, занял место юного афинянина, у которого в обнищавшем царстве, что унаследует Тесей, нет нормального будущего. Наверное, мы отнеслись бы к происходящему с большим пониманием, если бы трибутом вызвался сын Тесея, но того интересовала лишь верховая езда. Во время избрания трибутов он гарцевал, словно представляя себя на лошади, и вскочил на коня чуть ли не до того, как его отец завершил свою речь.

Царь Эгей благословил Тесея, на миг сжав ткань его туники в руке, будто боясь потерять только что обретенного сына. И на корабль, покидающий Афины, мы поднимались уже с совершенно иной целью. В прошлые годы я радовалась за отплывавших на Крит трибутов и бросала им вслед цветы. В этот раз собравшиеся на причале, отрешенно потаращившись друг на друга, вяло крикнули «удачи» и «надеемся скоро увидеться» и разошлись раньше, чем мы подняли якорь.

Я продолжала наблюдать за принцессами. В кои-то веки я наконец отмылась, но их чистота ослепляла. Лица девушек сияли, мое же покрывал загар, который не смыть никакой водой. Я перевела взгляд на стражников. Они не проявляли неприязни, но копий не опускали.

Однако если один из них афинянин, то он спускался в лабиринт, встречался с чудовищем и выжил.

Чудовище определяет всю суть происходящего. Если оно реальное, смертоносное, самое настоящее чудище, как Сцилла или Харибда, жаждущие нас погубить, то критяне жестоки и вину их не загладят никакие возможные заработки и должности. Если один из нас сегодня может расстаться с жизнью, то Тесей прав. Тогда лучше было остаться в Афинах, потерять невинность, но сохранить жизнь. Хотя при афинском дворе тоже можно лишиться и того и другого.

Я повернулась к Тесею и осознала, что смотрю на него не одна. На него же устремила взор старшая принцесса, Ариадна. Она словно видела в зале его одного. Пытаясь привлечь внимание Тесея, поймать его взгляд, она мотнула головой, так что ее каштановые косы гипнотически взметнулись и опали.

Критяне зашевелились, расправили плечи, и мы, афиняне, придвинулись друг к дружке, зажав Тесея в середине нашего пестрого круга. Мелькнула мысль: «Идет кто-то важный». И точно, мгновением позже в зал вошел царь. Прощавшийся с нами на причале афинский царь Эгей напоминал старую шаркающую развалину. Куда ему тягаться с критским царем. Несмотря на возраст — за шестьдесят, — Минос был высок и крепок, с золотыми, как у младшей дочери, волосами и рельефными мышцами. В руках он держал необычный двулезвийный топор. Мне потом сказали, что зовется он «лабрис». Еще один символ Крита.

Топор оказался церемониальным. Минос почти сразу передал его стражнику, и тот заботливо и осторожно, точно малое дитя, отнес топор на специальную стойку перед помостом. Стражник поклонился Миносу, и царь в ответ милостиво качнул головой. Не сдержавшись, я покосилась на Тесея и увидела в его глазах тоску. Возможно, царя-отца он представлял себе именно таким, а не трясущимся — если позволите сказать — пьяницей, который отправлял лучших девушек и юношей Афин на смерть, бросая на прощание «удачи». Минос занял на возвышении центральное место. В установившейся тишине все ждали, когда он заговорит. Царь улыбнулся и распахнул руки.

— Добро пожаловать, юные афиняне! Вы проделали долгий путь, чтобы предстать перед нами, и я благодарю вас за это.

Минос умолк, посмотрел на дочерей. Младшая зачарованно внимала каждому его слову, старшая же явно не слушала. Ее взгляд все это время не отрывался от Тесея.

— Должно быть, вы наслышаны о том, чего мы ждем от вас. Позвольте же мне положить конец сплетням и домыслам. Вы должны доказать, что достойны критского двора, и провести ночь в знаменитом лабиринте, построенном гениальным изобретателем Дедалом и названном в честь топора, который видите перед собой. В лабиринте темно и сыро. Говорят, там странное эхо: возможно, это стонут призраки, обитающие в его стенах. Задача не для слабых духом. Справившиеся докажут свою благодетельность и получат критское гражданство.

Вряд ли бы кто-то из нас признался, что издал в этот момент хоть какой-нибудь звук, но ахнули все. Гражданство? Крестьянская девчонка, афинская девушка, я и мечтать не смела о подобном. Предлагаемое в самом деле было даром. Мои родители в кои-то веки оказались правы.

— Что насчет чудовища? — вопросили зычно из нашей толпы: Тесей, это точно он, хотя и не сводит глаз с Ариадны.

— Чудовище, — задумчиво повторил Минос, облизнул губы, на миг показав почти волчий оскал. — Не стану отрицать, в лабиринте есть чудовище. Но если вы умны, то не станете преграждать ему путь.

* * *

После ухода Миноса, за которым последовали царица с дочерями, нас отвели в небольшую комнату с расставленными вдоль стен скамейками. Служанки принесли нам вино, блестящие финики в меду и политый оливковым маслом хлеб. Мы жадно набросились на еду. Лишь Тесей не ел. Он сидел в одиночестве, и на его губах блуждала призрачная улыбка.

Я разглядывала покрывавшие комнату фрески. Изображение на дальней стене я видела впервые: мужчина с головой быка и мускулистым человеческим торсом. Казалось, он вот-вот вырвется из картины. Краска на ней была еще свежей. Рисунок встревожил меня: в легендах боги принимают облик человека, но не в таком виде. Не в настолько порочном. Должно быть, это изображение…

— Чудовище, — словно прочел мои мысли Паллас, молоденький пастух, едва мне знакомый. — Какое оно?

Стражники переглянулись, и непохожий на Титоса сказал:

— Ужасное. От него кровь стынет в жилах.

Мы обменялись взглядами. От его слов ничего не прояснилось.

— Но есть множество разных чудовищ, — снова заговорил Паллас. — Оно подобно гиганту Циклопу, или красавице-сирене, или…

— Уж точно не красавице, — прервал парня другой стражник, его афинский акцент заметно усилился. Он точно один из нас. — Даже не надейтесь на такое.

— Вы видели чудовище? — спросила я. Сглупила, привлекая к себе внимание, ведь Паллас, вероятно, задал бы тот же вопрос.

— Конечно, — чересчур решительно ответил стражник-критянин.

Мы вздохнули с облегчением. Они явно его не видели.

Всеобщий настрой вдруг изменился. Мы больше не были добровольными трибутами. Мы стали мятежниками, борцами, объединенными отважным принцем Тесеем.

— Один из вас должен отнести тарелки, — сказал критский стражник. — Кто пойдет? — Он обвел нас взглядом.

Я не посмела вызваться, но незаметно подалась вперед и, в то время как все отводили взгляды, посмотрела ему прямо в глаза. Сработало!

— Ты, девочка, — махнул он мне рукой.

Я поднялась, стараясь не выдать энтузиазма.

— Отнеси тарелки на кухню, — велел мне критянин.

Я выгнула брови.

— Она понятия не имеет, где кухня, — спокойно заметил стражник-афинянин. — Иди прямо по коридору, у фонтана повернешь направо, затем — опять направо у фрески с быком. Белым быком с серебряными рогами, — поспешно добавил он, опережая мое вопросительное движение бровей. Бык в здешнем дворце изображался на каждой второй фреске. — Дойдешь до кухни, и тебя туда пустят.

Меня загрузили тарелками. Не помешала бы помощь, но мне ее не предложили, да и сама я не хотела идти с компаньоном. Мне как-никак выпала возможность осмотреть дворец.

Я вихляла по коридору, выглядывая из-за горы посуды в поисках фонтана, а потом фрески с быком. Огромный фонтан оказался самым прекрасным рукотворным сооружением, какое я когда-либо видела, капли воды ослепительно сверкали в солнечном свете. Стражник оказался прав: стоило завернуть у фрески с быком, как передо мной возникла служанка и забрала у меня тарелки. Дело сделано.

Следовало вернуться к своим. Путь достаточно прост. А можно сделать вид, что я не знаю дороги назад, и подольше поглазеть на дворец. Теряться я не собиралась. Вместо того чтобы идти назад, я пошла вперед, повернула пару раз направо и наткнулась на очередного быка: вставшего на дыбы. Я повернулась, решив вернуться к своим собратьям-трибутам, и неожиданно уперлась в крепкую мужскую грудь.

Мужчина схватил меня за руку, и я поняла, что легко не отделаюсь. Дура! Как можно было утратить бдительность? Раньше я себе подобного не позволяла. В Афинском дворце-хлеву от мужчин приходится ждать лишь скотского поведения. А тут, во внешне изысканном Кносском дворце, расслабилась, обманулась красотой его фонтанов и расписанных стен. Мужчины везде одинаковы.

Он задрал мою руку над головой и ухмыльнулся. Я открыла рот, чтобы закричать, но не успела.

— Немедленно отпусти ее! — приказал нежный девичий голос.

Мы с мужчиной повернули головы в его направлении, и я не знаю, кто из нас удивился больше. Он выпустил мою руку и неуклюже поклонился девушке, спешащей к нам по галерее с колоннадой.

— Ваше высочество, — произнес мужчина, развернулся на пятках и ушел.

Я прислонилась к стене и посмотрела на свое запястье с ярко-красной отметиной.

— Больно, наверное? Тебе надо показаться лекарю, — посоветовала девушка.

Я подняла на нее взгляд. Это была принцесса. Та, что младше. И некрасивее, зло подумала я.

— Хорошо, ваше высочество, — ответила я и оттолкнулась от стены, чтобы уйти.

Принцесса не двинулась с места, преграждая мне путь.

— Ты знаешь этого мужчину?

— Нет, ваше высочество.

Откуда, ради Зевса и всех олимпийцев, мне его знать?

— Но ты о нем расскажешь кому-нибудь? — властным тоном поинтересовалась она.

— Кому? — я еле сдержала смех. — И что именно?

Мы с принцессой казались ровесницами, но она еще была по-детски наивной.

— Он причинил тебе боль. В Кносском дворце подобное недопустимо!

— Я не знала, ваше высочество. Совсем недавно прибыла сюда из Афин.

Я пыталась говорить ровным голосом, не выдавая душащего меня смеха.

— Тогда знай: мы ждем от наших подданных высоконравственного поведения. Это человек моего отца. Он обязан следить за своими манерами.

— Мне необходимо идти, ваше высочество. Я должна вернуться в комнату с трибутами. — Я рассеянно махнула рукой в нужную сторону.

— Не понимаю, почему ты так спокойно относишься к случившемуся! — воскликнула принцесса. — Он сделал тебе больно. Ты сама этого хотела?

— Нет, ваше высочество. — В моем голосе проскользнули нотки раздражения. Я не была расстроена, поскольку дальше жесткой хватки за руку дело не зашло. А вот предположение о том, что я сама искала мужского внимания, рассердило не на шутку.

— Тогда что ты от меня скрываешь?

Принцесса хмурилась, морща свой прелестный носик персикового цвета. Уверена: придворные находят это обворожительным. Возможно, даже слагают о нем стихи. Но я не они. Я крестьянская девчонка, поэтому сказала то, что думаю:

— Ваше высочество, вероятно, люди вашего отца ведут себя достойно на публике или в обществе женщин, которых считают ровней себе. Но за закрытыми дверями, уверяю вас, они подвержены тем же животным инстинктам, что и крестьяне, работающие на ваших полях. Они даже хуже, поскольку те мужчины семейные, при женах и детях. У ваших же так называемых аристократов жены сидят по домам, пока сами они во дворце напиваются, панибратствуют и предаются разврату.

Шея принцессы стала пунцовой.

— Я могу приказать убить тебя за разговоры в таком тоне, — медленно произнесла девушка.

— Можете. Но тогда навредите мне больше, чем мужчина, от которого вы меня спасли. — Я вызывающе вздернула подбородок.

— Что я могу сделать? — спросила она тихо, поникнув плечами.

Я покачала головой, вдруг почувствовав усталость.

— Ничего, ваше высочество. Не тревожьтесь.

Говорить нам больше было не о чем. Я обошла принцессу и направилась по галерее с колоннадой к своим. Сделав несколько шагов, обернулась и посмотрела на нее. Она выглядела такой печальной, что мне захотелось ее утешить.

— Принцесса, вы… добры. Простите меня за резкость. Кносский дворец прекрасен. Я рада здесь находиться.

Она улыбнулась, затем сказала:

— Но этот мужчина…

Я рассмеялась, горько и безрадостно.

— У Кносского дворца свои секреты — его скрытый под поверхностью лабиринт. Афинский же дворец ничего не прячет. У него все на поверхности и открыто для глаз: злость, жадность, распутство. Там никто не защищен.

Я прикусила язык, испугавшись, что сболтнула лишнего.

Принцесса открыла рот, но тут ее кто-то позвал. Она крутанулась на месте и убежала, оставив меня одну в коридоре, с мыслями, кружащими точно пыль на свету.

НОЧНОЙ ХОР

Крит, Крит, Крит. Такой чистый, такой светлый на вид. Жители его честны и праведны. Но нам известно, что сокрыто под его поверхностью. И мы говорим не о лабиринте.

Они приходят к нам, добропорядочные мужи Крита. Оставляют жен своих в домах и хозяйствах ради всевозможных благ Кносского дворца. Они моют руки в наших фонтанах. Вкушают пищу с царского стола. Владеют нашими телами. Мы для них лишь очередная услуга, очередная услада.

Потом они возвращаются к женам. Отдохнувшие и обновленные. Готовые служить Криту. Служить Миносу. Но не благодаря нам.

КСЕНТИППА

Назад я возвращалась настороже, не забывая об опасностях, таившихся за красивыми фресками. Когда я вошла в комнату, разговоры моих земляков резко смолкли, а секунду спустя возобновились: все явно испытали облегчение, увидев, что я пришла одна. Из общей болтовни я вычленила одно слово: Минотавр.

— Минуту, — прервала я всех, подняв руку. — О чем вы говорите?

Я перевела взгляд на Тесея, но он молчал, уставившись в пространство. Меня кольнуло раздражение. Не знаю, почему на меня не действовало обаяние принца. Возможно, виной тому хищный абрис его скул.

И пока Тесей продолжал пялиться в пустоту и, скорее всего, мечтать о критской принцессе, Аяс, долговязый парнишка с прыщавым подбородком, поведал мне о Минотавре.

— Говорят, у него тело мужчины и голова быка, — взволнованно сообщил он.

Я кивнула. Это и так понятно по рисунку за его спиной.

— Но это еще не все. Ты ни за что не угадаешь, кто его мать!

Я изогнула бровь:

— Само собой, какая-то богиня.

— А вот и нет! Царица Крита собственной персоной, Пасифая!

Он выглядел таким довольным, словно сам ее обрюхатил.

— Неужели? Тогда, должно быть, его отец — бог? — помимо воли заинтересовалась я.

— И снова нет! Царица воспылала страстью к быку. К настоящему быку, животному! Представляешь? Она заставила Дедала изготовить для нее деревянный костюм коровы, после чего и родила от него чудовище.

Я обвела всех взглядом. На лицах крестьянских юношей и девушек читалось недоверие. В таких делах мы разбирались и понимали, что это нереально.

— Может, она разгневала бога? — осмелилась предположить Цирцея, дочь земледельца с окраины Аттики.

— Возможно, — согласилась я. Боги, как известно, гневливы. Но почему тогда одна женщина, отдавшаяся Зевсу в обличье быка, произвела на свет царя Миноса, а другая, сделавшая почти то же самое, произвела на свет монстра? Непонятно.

Пока остальные отпускали грубые шуточки о дворцовых фресках с излюбленным быком критян, я, опустившись на скамейку, вспоминала красивую, изысканную царицу с ее грациозными дочерями. Я не представляла, как эта женщина могла родить изящных девушек и быкоголовое чудовище. Да и как такое вообще возможно? Я видела, как телятся коровы. Человеческую женщину разорвало бы надвое. Меня передернуло. Надо подумать о чем-то другом.

Я заметила, что за мной наблюдает Тесей. От его холодного взгляда по спине пробежали мурашки. Я соскользнула со скамьи и как ни в чем не бывало подошла к стражникам.

— Что? — спросил критянин. Жаль, не его соратник.

— Мне интересно, ты, случаем, не знаешь Тритоса? — улыбнулась я, заводя непринужденный разговор, словно не стояла безоружной перед вооруженным копьем мужчиной.

— Знаю, — ответил афинянин. — Это мой двоюродный брат. Откуда ты его знаешь? Он спрашивал обо мне?

— Нет, — призналась я. — Он мой сосед. Ты похож на него.

— А, малыш Тритос. Я удивлен, что его нет среди вас. Он ведь в этом году мог участвовать в избрании?

Мне вспомнился Тритос, с которого еще не сошла детская припухлость. Возможно, в следующем году его и выберут трибутом — он неплохо стреляет из лука, — но в этом году он даже не удосужился подать прошение об участии. Я постаралась ответить тактично:

— В этом году больше хлопот со сбором урожая, чем ожидалось. Его семье, наверное, потребовалась помощь.

«Помощь с урожаем» — обычное оправдание, подразумевающее, что небывалый урожай прокормит всю семью и поэтому не нужно отсылать никого из детей.

Стражник понял скрытое между слов, кивнул и не стал дальше расспрашивать.

— Я Китос, а это Палос, — представил он себя и соратника.

— Нам не положено брататься с трибутами, — отозвался Палос, но как-то вяло, без недовольства.

— Так это же соседка моего двоюродного брата. Считай, и моя соседка.

Он прошелся по мне взглядом, сверху донизу, но меня это не встревожило. В конце концов, я его тоже разглядывала.

— Выходит, ты был афинским трибутом и провел ночь в лабиринте? — спросила я.

Китос рассмеялся.

— Не слушай чушь, которую несут о нашем чудовище. — Он ткнул большим пальцем в сторону остальных трибутов, переставших наконец обсуждать сексуальные связи царицы и вернувшихся к разговорам о чудовище, с которым нам вскоре предстояло столкнуться.

— Значит, чудовища нет?

Китос посмотрел на Палоса.

— Думаю, есть, — пожал плечами тот. — С кухонь в лабиринт каждую ночь отправляют мясо и всякие разносолы. — Но… — Палос умолк.

— Но что?

— Чудовища давно никто не видел. Очень давно. Может, оно совсем одряхлело. А может, ему нет до нас дела.

Китос кивнул.

— Мы не должны тебе это говорить…

— Так не говори, — прервал его Палос, но снова лениво, не делая попыток заткнуть афинянина.

— Держись поближе ко входу в лабиринт, — продолжил Китос.

Я открыто смотрела в его точеное лицо. Чем больше он говорил, тем меньше напоминал мне Тритоса.

— Реальную опасность представляет не чудовище, а сам лабиринт. Потеряешься в нем — и тебя далеко не сразу найдут.

— Люди сходят там с ума, — вставил свое слово Палос.

— Почему ты мне все это рассказываешь?

Китос улыбнулся:

— Может, хочу тебя снова увидеть.

Мои губы растянулись в ответной улыбке, которая испарилась, стоило вспомнить о том, что Тесей собирается забрать нас всех назад, в Афины, где единственно возможная для меня работа — подливать вино пьяным мужчинам, а потом терпеть их прогорклое дыхание.

* * *

На закате нас повели ко входу в лабиринт. Тот располагался в самом центре дворца, чего я никак не ожидала. С содроганием я осознала, что лабиринт с его чудовищем все это время находился у нас под ногами.

Мы спустились по ступеням в грот, являющийся преддверием лабиринта. Правила были просты. Мы должны поодиночке, один за другим, войти во тьму. Ждать друг друга нельзя, но объединяться при встрече на извилистых дорожках лабиринта не воспрещается. Нам напомнили о чудовище и велели не оставаться на одном месте. Нужно было продержаться в лабиринте до рассвета. После звука горна можно возвращаться ко входу. Чтобы помочь нам найти путь, в гроте зажгут огонь.

Если кто-то выйдет из лабиринта раньше положенного времени, стражники вернут его обратно. Ничего сложного, да? Только вот меня пугало несказанное: что случится, если кто-то не выйдет из лабиринта? Ясно же, что искать нас никто не пойдет. Я боялась не чудовища. Я боялась умереть во тьме в одиночестве.

По этой причине я проигнорировала указание не стоять на одном месте. Мне прекрасно помнилось сказанное Китосом. Я вошла в свой черед в лабиринт, дрожа оттого, что с каждым шагом путь становился темнее. Повернула налево, еще раз налево и в третий раз — снова налево. Входа отсюда я уже не видела, но знала, где он находится. Затем нашла маленькую нишу и скрючилась в ней. Хотела вздремнуть, но от холода не спалось. Укутавшись в плащ, я ждала рассвета.

Глаза постепенно привыкли к темноте, но видела я немного — всего метра два перед собой. Дальше все поглощала тьма. Спустя какое-то время стало казаться, что влажный холод проник в сами кости и выстуживает меня изнутри. Я догадалась, что виной тому бегущая наверху по трубе вода. Она откуда-то и куда-то текла. И здесь воняло: кислый запах щипал ноздри и мутил сознание. Потом не отмыться от этого запаха ни в каких волшебных критских бассейнах.

А еще тут слышались странные звуки. Днем я, скорее всего, списала бы их на гуляющий по коридорам ветер. В темноте же казалось, что в тоннелях воют призраки критских предков. Кричали также и живые: мои собратья-трибуты, блуждавшие по дорожкам лабиринта и рыдавшие от страха.

Я оставалась недвижима. Потом мне вдруг пришло в голову, что без доступа к солнечному свету я не знаю, сколько времени прошло. Наверное, меньше, чем кажется, но что, если я не услышала звука горна? Как узнать, когда выходить на поверхность? Я достаточно близко от входа, чтобы услышать возвращение других трибутов. А если они сами заблудятся? Мне надо было столько всего разузнать у Китоса! Я свернулась клубочком в нише и постаралась не думать о встающей перед внутренним взором фреске: чудовищном деформированном существе с рогами на голове, торчащими точно короткие клинки.

Не стоило волноваться. Через какое-то время я провалилась в сон, и этому не помешали даже впивавшиеся в спину неровные края камня. Спустя минуты или часы меня разбудил жуткий крик. Я никогда такого не слышала и, надеюсь, больше не услышу. Это был возглас боли: мучительной, душераздирающей боли. Похоже, кричало животное, зверь. Точно не человек, хотя мне показалось, что оно звало мать. Тоннели лабиринта снова проделывали шутки с моим разумом.

Я позабыла о запрете искать кого-то из своих и помчалась к источнику шума. Наверняка одного из трибутов терзает страшное чудовище с туловищем человека, головой быка и сердцем демона.

К моему удивлению, далеко я не убежала. Меня опередили стражники, пронесшиеся мимо с копьями и мечами наготове. Потрясенная, я застыла на месте. Стража не должна приходить нам на помощь, это противоречит цели испытания.

Но вот они, громыхают в коридорах лабиринта. Я спряталась в одной из ниш, чтобы меня не затоптали. А когда стражники удалились, последовала за ними: медленно, чтобы не потерять ориентиров. К тому же что я могу сделать такого, чего не сделают вооруженные мужчины? И поскольку я шла медленно, то первой увидела его — ускользнувшего от стражников и идущего ко входу в грот.

Казалось, у меня сердце в груди остановилось. Я не понимала, что вижу. У существа были человеческие ноги, жилистые и длинные, но там, где должно находиться туловище, торчали рога размером с мой торс, даже больше.

Я убрала руки за спину и уперлась ладонями в стену. У меня нет оружия. И на этот раз никакая принцесса меня не спасет. Но чудовище прошло мимо, ровным шагом, хотя его башка отчаянно моталась. Я сделала глубокий вдох и последовала за ним. Если оно будет впереди меня, то уж точно не подстережет сзади. Когда мы приблизились ко входу в освещенный грот, непонятное само собой прояснилось. Оказалось, я видела не одно уродливое чудовище, а мужчину, несшего голову зверя и тело человека. Голова монстра болталась с одной стороны его тела, а ноги — с другой. Более того, чудовище было мертво. Когда мужчина со своей страшной ношей свернул в последний коридор и вышел к толпе людей, ожидавших его в гроте, я увидела, что это Тесей. И что несет он Минотавра.

ФЕДРА

Никто не спал в ту ночь, когда трибуты спускались в лабиринт. Кругом царила особая атмосфера волнения. Даже устраивались вечеринки. Все знали, что среди придворных есть любители делать ставки на то, кто первым выйдет из лабиринта. Нам с Ариадной без устали повторяли, что принцессам не подобает быть на подобных вечеринках, поэтому я удивилась, придя в нашу спальню и обнаружив кровать сестры нетронутой. Впрочем, удивилась не сильно. Ариадна отчаяннее меня раздвигала границы дозволенного.

Не успела я снять хитон, как услышала крики. Застыла. На нас напали? Первым порывом было забаррикадировать дверь, но тут по другую ее сторону раздались торопливые шаги, и кто-то крикнул: «Минотавр!». Я спешно надела пеплос[3] и влилась в вереницу людей, бежавших к лабиринту. Когда я достигла его, родители уже стояли у входа. Длинные незаплетенные волосы мамы струились по плечам. Затем из темного холодного зева лабиринта вышел мужчина, и я уже не видела ничего вокруг, кроме него.

Это был высокий и суровый на вид трибут. Сейчас он сгибался под тяжестью веса гигантского зверя. С его рук на пол капала кровь. Жгучий металлический запах коснулся ноздрей, перебив дух грота.

Трибут сделал шаг вперед и на мгновение застыл освещенным силуэтом. Затем поднял высоко над головой свою ношу, напрягши рельефные мышцы, и бросил ее на пол. От громкого звука, с которым та упала на камень, зашумело в ушах. Трибут стоял неподвижно, тяжело дыша. Его грудная клетка поднималась и опадала.

Я обвела взглядом своих людей, критян. Все замерли. Все молчали. После разгульной ночи от большинства из них разило вином, но, похоже, они мигом протрезвели. Отец был полностью облачен, и одеяние его блистало в разожженном огне. Лицо мамы застыло и ничего не выражало. Она не видела меня, но я знала, чего она ждала от меня. Так что тоже оставалась бесстрастной и недвижимой. А потом увидела выскользнувшие из рук трибута кишки и закрыла лицо руками.

Все по-прежнему молчали. От лежавшего на камнях тела шел сильный запах крови. Трибут смотрел в упор на отца, словно бросая ему вызов. Папа ссутулился. Открыл и снова закрыл рот.

Молчание нарушил трибут:

— Ни один юный афинянин больше не прибудет на Крит трибутом, Минос. Так решил я — Тесей, принц Афин.

Его голос дрогнул, поскольку он еще не отдышался, но слова были произнесены твердо.

Отец сжал губы.

— Ваше высочество, — он замолчал, с трудом подбирая слова, потом продолжил: — Я слышал, что царь Эгей обрел сына. Но ожидал, что он объявит о своем визите, а не проберется к нам тайком, будто вор в ночи.

Тесей выдержал упрек с гордо расправленными плечами.

— Я пришел спасти своих людей. И заберу с собой всех трибутов: прежних и нынешних.

Среди стражников прошелся явно недовольный шепоток.

— Любой афинянин, — произнес отец, и слово «афинянин» он выделил, — может уйти с тобой. Как, впрочем, мог это сделать и в любое другое время, поскольку абсолютно свободен. Мы не держим наших граждан в плену.

Тесей выглядел довольным.

— А что насчет критян? — спросил он. — Если они пожелают отправиться со мной? Их ты держишь в плену?

Я ожидала вспышки ярости от отца. Однако он лишь грустно посмотрел на липкие окровавленные внутренности в руках Тесея.

— Любой критянин, пожелавший уйти с тобой, не критянин, — ответил он, развернулся и ушел, ступая тяжело и неровно.

Отец словно резко постарел за последние двенадцать часов, в то время как Тесей еще больше возмужал. Он горделиво стоял над трупом.

Я мучилась вопросом, подойдет ли мама к мертвому телу. Но она с высоко поднятой головой отвернулась и последовала за отцом.

Критяне медленно расходились.

Тесей наклонился, окунул пальцы в кровь и коснулся ими лба. Вытащил что-то из-за пояса — клубок золотистых ниток. Не знаю, как у меня при виде него не остановилось сердце. Устало опустив плечи, Тесей пошел прочь — наверное, к своему кораблю. Тем, как держался, он поразительно напоминал мне отца. Он и правда принц. В нем есть величие. Я внучка богов и сразу вижу «своих».

К этому времени в гроте не осталось никого, кроме меня. Я молча шагнула к брошенному Тесеем кровавому месиву, опустилась перед ним на колени и нежно коснулась ладонью грозного рога. Мне хотелось поплакать над ним, но нельзя было: слишком много вольностей с моей стороны. Родители вскоре примутся меня искать. И не только меня. Ведь Ариадна, выходит, не развлекалась на вечеринке.

Я сидела бы так вечно, но тут кто-то тихо кашлянул, привлекая мое внимание. Подняв взгляд, я увидела трибутку, с которой говорила вечером. Несколько мгновений я просто смотрела на нее, не понимая, что она здесь делает и не плод ли это моего воображения. Судя по ее ответному взгляду, девушка думала о том же.

— Ты вышла из лабиринта? — наконец спросила я. — Ты видела мою сестру?

— Вашу сестру, ваше высочество? Нет. Почему вы спрашиваете о ней? — Затем ее осенило: — Вы думаете, ваша сестра в лабиринте? Разве за ней не надо кого-то послать?

Ее слова озадачили меня. Сегодняшнее утро — сплошная бессмыслица. Бессмысленно все, кроме клубка золотых ниток, заткнутого за пояс Тесея. Тем не менее я ответила:

— О нет, ей в лабиринте помощь не нужна. При желании она может остаться там навсегда.

— Почему вы думаете, что она туда пошла?

Трибутка вела себя излишне фамильярно, но, возможно, тоже была обескуражена происходящим. И я снова ответила ей:

— Мне не следует это говорить.

— Из-за Тесея?

— Мне правда не следует, — повторила я, — но я никак не могла ожидать подобное. — Я погладила могучий рог, и по моему телу пробежала дрожь.

Девушка нахмурилась, но не унялась:

— Ваше высочество, другие трибуты… Мне кажется, они потерялись в лабиринте.

Ее слова удивили меня.

— Разве их никто не вывел?

Солнце уже на четверти пути к небосклону. Трибутов уже должны были вывести из лабиринта. Но их бросили там.

— Нет, ваше высочество. Они всё еще в лабиринте. Вы можете позвать кого-нибудь, кто найдет и выведет их? Можете поручить это рабу или стражнику?

— Рабу или стражнику? Какая польза от них там? Лучше я сама схожу и найду их.

— Вы, ваше высочество? — поразилась трибутка.

— Да, я. В конце концов, никто не знает этот лабиринт лучше меня. Никто, кроме Ариадны, разумеется. Но ее здесь нет. Ох, Ариадна, что же ты наделала…

Было уже безразлично, что незнакомая девушка подумает обо мне. Я коснулась губами широкого лба перед собой и шепнула несколько слов богам. Погладила рога — символ Крита и всего, связанного с ним, — и попросила богов покарать убийцу, а меня сделать тому свидетельницей. Пока этого хватит. Позже я сотворю надлежащие возлияния. Сейчас же нужно вывести бедных афинян из лабиринта. Большинство их едва вышли из детского возраста. Должно быть, они до смерти напуганы. Я направилась ко входу в лабиринт. Обернулась к трибутке:

— Ты идешь?

— А что еще мне делать? — пробормотала она.

— Тогда нам кое-что понадобится. Подожди здесь.

Я поднялась в свою комнату и взяла для девушки старый пеплос и хлеб, оставленный мне на завтрак. Мне кусок в горло не полезет. Еще я зажгла факел: мне он не нужен, но трибутам с ним будет спокойнее. Вернувшись в лабиринт, отдала трибутке пеплос и хлеб. Она так вцепилась в них, что я устыдилась. Наверное, она всю ночь голодала.

Пока мы шли по лабиринту, чтобы унять страх девушки, я показывала ей разные, так хорошо мне знакомые отличительные черты подземных коридоров. Свет факела танцевал на потолке. Я никогда раньше тут никого не водила, и при других обстоятельствах мне бы это, возможно, доставило удовольствие.

Один за другим трибуты появлялись из теней, беспомощные и ошалевшие, точно неожиданно вылетевшая на свет моль. Пробормотав тихие слова благодарности, они дальше почти не разговаривали.

— Люди не осознают, что лабиринт не хаотичное сооружение, — бездумно сказала я после того, как мы нашли последнего трибута.

— А в чем разница? — не поняла девушка.

— В том, что к центру лабиринта ведет лишь один путь, а не множество. Если не терять здесь разум, то не заблудишься.

— И где этот центр? Можно его увидеть?

— Я… Я не поведу вас туда. — При мысли о том, что именно привело к нашей спонтанной прогулке по лабиринту, меня переполнила печаль. — Во всяком случае сегодня. К тому же, думаю, трибуты предпочтут пищу и ванну.

За спиной послышались смешки. Полагаю, ванны им никто не предоставит, но я и так уже сделала для них все, что могла.

Вскоре мы вышли из лабиринта в грот. Нас никто не ждал, но останки Минотавра унесли. Как и все остальное в Кносском дворце, безупречный пол вновь сиял чистотой. Я указала трибутам, в какую сторону идти к кораблю, а сама направилась в свою комнату. Мне необходимо было поспать перед тем, как встречусь с родителями и расскажу им о клубке золотых ниток, которого не найти теперь в нашей с Ариадной комнате.

КСЕНТИППА

После тихого ухода принцессы я рассказала землякам о случившемся. Внешне казалось, что мы все сообща, но подозреваю, что в душе я была не единственной, кто предпочел бы, чтобы Тесей оставил свой комплекс спасителя при себе.

Забытые и покинутые критянами, мы группой бродили по Кносскому дворцу. Куда бы мы ни шли, везде царило напряжение, люди прятались по углам и шушукались за колоннами. Мы столкнулись с Китосом, и он одарил меня гневным взглядом.

— Могла бы и предупредить меня. Откуда вообще этот Тесей взялся? У царя Эгея не было сыновей.

— Теперь есть, — устало ответила я. Минос сказал, что слышал о новоявленном принце, но эта новость явно не просочилась в ряды стражников. — Эгей зачал его от крестьянки сорок лет назад. Он оставил ей свои меч и плащ, наказав прислать принца в Афины, чтобы тот заявил свое право на первородство.

Китос вздернул бровь.

— Он сорок лет добирался до Афин?

— Видимо, да. Тут можно где-нибудь поесть? Большинство из нас не ели со вчерашнего дня.

Афинянин взглянул на вставших за мной гуськом трибутов.

— По идее, я должен сопроводить вас на берег, к кораблю принца Тесея. Одному богу известно, сколько народу сегодня утром посоветовало мне проваливать вместе с вами. И это те, кого я считал друзьями!

Я промолчала. Он вздохнул.

— Идем. Можно взять еду в караулке.

Благодарные, мы пошли за ним в просторное помещение для стражи — такое же, как и в любом другом месте. С длинными скамьями у грубых столов, перекрикивающимися мужчинами и снующими с тарелками женщинами. Я съела свою долю вместе с остальными, не упомянув, что уже перекусила.

— Как по-твоему, почему Тесей объявился сейчас? — спросил Китос. Он не покидал нас: то ли предпочитал наше общество, то ли свои не хотели с ним сидеть.

— Только это останется между нами, хорошо? — Я дочиста вытерла миску куском хлеба. — Эгей стар, и другого наследника у него нет. Царство можно прибрать к рукам.

— Да, но… — Китос замолчал, возможно, подбирая слова, чтобы не показаться грубым: — Это же Афины. Худое царство-то. Во дворце полное беззаконие. Крестьяне не платят взносов. Знаешь, почему Эгей продолжал отсылать сюда трибутов? Потому что Минос за них платил.

Я этого не знала, но почему-то не удивилась. А вот Тесей, интересно, в курсе?

— Ты прав, но… — Мне вспомнился холод серых глаз принца. — Подозреваю, у Тесея большие планы на Афины.

Китос откинул голову и громко захохотал.

— Большие планы на Афины? Ну удачи ему.

— Ты собираешься возвращаться? — поинтересовалась я, уже зная ответ.

— Нет. Возвращаться к царю, продавшему меня, точно я раб или вещь? К родителям, у которых восемь детей младше меня и которые вряд ли помнят мое имя? Жениться на афинянке, между ног которой побывало полдворца? Здесь я критский стражник и что-то значу. Мне дали шанс на что-то лучшее, позволили и даже поощряли добиваться большего. Я могу жениться и обеспечить жену и детей. Посмотри на дворец! — Китос обвел рукой помещение, не заботясь о том, слышат ли нас другие. — Он всегда чист! Гений, создавший дворец, спроектировал его так, что по нему течет река. И не только для царя и его ближайших людей. Для всех! Каждый имеет к ней доступ. Что Афины могут предложить такого, что будет соперничать с Кноссом?

— После твоих слов мне и самой хочется здесь остаться, — пошутила я, чувствуя неловкость перед лицом такой страсти.

Грудь Китоса тяжело вздымалась, ясные темно-карие глаза сияли искренностью.

— Так оставайся. Тебя никто не гонит.

— Но царь Минос сказал…

— Минос не говорил, что ты должна уплыть. Он лишь сказал, что Тесей может забрать с собой любого, кто того хочет. И Тесей очень удивится малому количеству желающих.

— А может, он и рассчитывает на это, — осенило меня. — На корабле не так много места.

Китос рассмеялся, а потом снова посерьезнел.

— Я не доверяю принцу Тесею и хотел бы, чтобы ты осталась тут, Ксентиппа.

— И что я буду здесь делать? Крит — царство прогрессивное, но вряд ли Миносу нужны в страже девушки.

— Ты не видела прыгуний через быков, — отозвался Китос. — Бесстрашные девчонки. Я предпочел бы, чтобы меня охраняли они вместо половины присутствующих тут мужчин.

Я выгнула бровь. Стражники вокруг поглощали содержимое тарелок и собирались вернуться к работе. Трибуты, съев свои порции, ждали от меня дальнейших инструкций. Под шум и стук ложек я еле расслышала следующие слова Китоса.

— Ты могла бы стать моей женой. Наверное, ты прибыла на Крит не для этого, но это тоже своего рода приключение. А ты кажешься мне девушкой, готовой к приключениям.

Я вспыхнула. Вся кровь прилила к лицу, выдавая эффект, который произвело на меня предложение Китоса. И не отвертишься, сказав, что меня подобное не интересует.

Китос поднялся.

— Просто подумай об этом. А пока я бы на твоем месте отвел мелочь на корабль. Если на нем и правда маловато места, то я бы не рассчитывал на то, что Тесей будет вас ждать.

Я послушалась его совета, и мы побрели к кораблю, вновь не зная, что с собой делать. Пара трибутов пытались заговорить со мной о Китосе, но я отмахнулась от них. Я погрузилась в свои мысли, обдумывая слова стражника. Он серьезно предлагал мне выйти за него замуж или сказал это, зная, что я вернусь в Афины и предложенное не придется воплощать в жизнь?

* * *

Тесей сидел на корме корабля с капитаном Пирифоем. Эти двое сделаны из одного теста: высокие поджарые мужчины с волевыми лицами. Таким лучше путь не заступать. Они тихо переговаривались и при нашем приближении вскинули взгляды.

— Наконец-то. А вы не спешили, — произнес Тесей.

Мне хотелось возразить и напомнить, что он бросил всех в лабиринте. Но его холодный оценивающий взгляд заставил меня придержать язык. Я и так успела выделиться из толпы.

Тесей пристально оглядел нас, молчаливо стоявших, ждавших разрешения подняться на борт.

— Пирифой, пришли трибуты этого года и всего горстка афинян предыдущих.

— Да, мой господин, — ответил Пирифой, видно, немногословный человек.

— Думаешь, это станет проблемой? Ослабит нашу позицию с Миносом? — Тесей тяжело вздохнул, его лицо выражало беспокойство.

— Возможно, мой господин. Но и решит другую нашу проблему. Всем места на корабле не хватило бы.

Тесей со смехом хлопнул капитана по плечу.

— Верно подмечено. Впрочем, всегда можно вернуться за ними после изменений, что мы проведем в Афинах. Тогда все захотят к нам присоединиться.

Изменения в Афинах? О чем он, интересно?

От следующего заявления Тесея по моему позвоночнику пробежала дрожь.

— К тому же, Пирифой, пусть афинян с нами всего ничего, зато в трюме есть кое-что получше. То, что дорого сердцу Миноса.

Тесей улыбнулся своим волчьим оскалом, и я ступила на трап, с тревогой ожидая того, что увижу в трюме.

ФЕДРА

Я сидела в кресле с прямой спиной, борясь с желанием поерзать, ссутулиться или подергать ногой. На этом месте раньше восседала Ариадна, и мне не хотелось, чтобы родители думали, будто я не готова его занять. Сестра пропала неделю назад, и, хотя записки она не оставила, мы пришли к выводу, что она отплыла с Тесеем в Афины. Вот только сейчас корабль возвращался. Не видеться с сестрой было невыносимо, и я упросила родителей по прибытии Тесея позволить мне присутствовать на встрече в главном зале.

Я посмотрела на маму, но она не обращала на меня внимания, сцепляя и расцепляя лежащие на коленях руки. На указательном пальце левой руки виднелось пятнышко крови из-за поврежденной кутикулы. Потрясенная этим, я забыла про свои неудобства. Капелька красной крови у такой женщины, как моя мама, недопустима и возмутительна. Это все равно что раздеться догола перед всем двором.

Из-за чего мама так разнервничалась? Я обвела взглядом придворных. Все вельможи, собравшиеся ниже нашего помоста, подобно мне, демонстрировали наилучшие манеры.

Целых семь дней я была единственной царской дочерью во дворце. Тягостное положение. За дверью моей спальни выставили дополнительную охрану из трех человек. Я противилась, убеждая, что мне ничто не угрожает, но меня не слушали. Чуть не сорвав голос до хрипа, я осознала: охрана нужна не для того, чтобы не впустить посторонних — в конце концов, не Тесей ли отплыл в Афины с ценнейшим призом из возможных? — а для того, чтобы не выпускать меня. Соображения родителей стали мне понятны, ведь я тоже думала, что знаю сестру, а предсказать ее действия не смогла. Так что я смирилась и перестала роптать.

Родители несколько раз пытались поговорить со мной об Ариадне, понять, что ею двигало, ее мотивы. Но о ее планах я знала не больше их самих. Если бы не моток ниток и то, что Тесей безошибочно нашел путь к центру лабиринта, я бы решила, что Ариадна скорее утонула в океане, нежели сбежала с мужчиной. Она не обсуждала со мной своего плана, как помочь Тесею пройти лабиринт. И я не знала, куда она отправилась.

Никаких сомнений: сестра помогла ему. Я своими глазами видела заткнутый за пояс туники блестящий клубок золотых ниток. Лишь три человека могли помочь Тесею легко пройти лабиринт: первый — Ариадна, второй — я, а третий был мертв. К тому же клубок этот долгое время лежал на тумбочке сестры — подарок поклонника, который она не знала, на что употребить.

Я не могла объяснить действия Ариадны, но у меня, как и у родителей, при мысли об их последствиях каждый раз замирало сердце. По этой причине я со всей возможной терпимостью относилась к расспросам отца и матери.

Ответы на свои вопросы я искала в небольшом святилище в задней части дворца. В Кноссе святилища и храмы повсюду, но я решила, что лучше молиться богу — любимцу афинян, а не критян, и неустанно возносила молитвы Посейдону, отцу Тесея[4]. Само собой, истинным отцом Тесея считался Посейдон. Он его божественный отец, поскольку человеческий родитель у него был Эгей, царь Афин. Тесей благословлен вдвойне.

Это вроде противоречит логике, но к жажде возмездия все боги относятся с пониманием. Я могла бы молиться собственным дедам: Зевсу и Гелиосу, — но они и так благоволят мне. Хотелось, чтобы весь пантеон ниспослал на голову Тесея заслуженную кару.

Шорох шагов вернул мое внимание к происходящему в зале. Вид сидящих внизу вельмож навевал скуку, а поскольку на официальных церемониях женщины не присутствуют, я даже мысленно не могла одобрить или осудить дамские прически. Чтобы занять себя, я устремила взгляд на росписи стен. Мне никогда не нравились фрески в главном зале. Мрачные, в темно-красных и бордовых тонах, они в основном изображали кровавые сцены: быки, вспарывающие мужчин; быки, топчущие мужчин; быки и мужчины в схватке. Быки — символ Крита, они везде, но в эту минуту они лишь напоминали мне о трагедии, учиненной Тесеем.

Я перевела взгляд на отца в его рогатом шлеме. Он улыбнулся мне. Я заставила себя выдавить ответную улыбку. Нужно сохранять образ. Мне не раз повторили это за прошедшую неделю, а уж за всю свою жизнь я вдоволь наслушалась подобного.

Отец наклонился к маме, но не успел ничего сказать: двери распахнулись, и в зал вошли афиняне. По рядам знати прошел шепот, который тут же стих. Я подалась вперед, жаждая хотя бы мельком увидеть сестру. В толпе снова поднялся приглушенный шепот, и краем глаза я увидела, что мама потянулась к отцу бледной дрожащей рукой и он сжал ее в своей. Что-то не так.

Афиняне расступились, пропуская вперед принца. Тесей. Высоченный — мне он помнился ниже ростом; с суровым, никогда не улыбающимся лицом. При виде него меня вновь опалил жар ярости, вскипавший в крови. И злилась я не только оттого, что он забрал у меня сестру. Однако родители позволили мне присутствовать на сегодняшней встрече с условием, что я не покажу своей ярости. Я стиснула зубы и откинулась на спинку кресла, подавляя желание вскочить на ноги и объявить Тесея убийцей и попирателем божественных устоев. «Боги покарают его», — сказала мама. И я поверила ей, поскольку иначе как дальше жить? Но где же сестра?..

Словно в насмешку над моими мыслями, Тесей заговорил.

— Ваши величества, царь Минос и царица Пасифая, я принес вам весть. Добрую весть для вас, не для меня.

Он замолчал и посмотрел вокруг. Расстроенным он вовсе не выглядит, горько подумалось мне. Верно, та же мысль пришла и ему, потому как он вдруг опустил голову. И афиняне, словно стая гусей, повторили этот жест за ним. Большинство прибывших с принцем юношей и девушек были мне незнакомы, но некоторых я узнала: не один год они работали в нашем дворце. Например, Аякс, один из наших поваров, и Александра, мамина служанка. Они работали у нас с моего раннего детства и всё же склонили головы с остальными афинянами. А ведь кроме них есть еще и другие афиняне — воины, прибывшие на втором корабле, стоявшем сейчас в нашей гавани. В прошлый раз они не сопровождали Тесея, когда мы еще не знали, кто он такой.

— Ваши величества, мы покинули Крит неделю назад, и с того времени нас одолевали шторма. Нам пришлось причалить к маленькому острову неподалеку отсюда. — Тесей снова замолчал, затем посмотрел в упор на моего отца: — На острове к нам снизошел бог Дионис со своими ярыми последователями. Он славится хорошим вкусом. Неудивительно, что его сердце пленила ваша дочь, прекрасная Ариадна, которая по прибытии в Афины должна была стать мне женой.

Рядом со мной тихо ахнула мама, и я увидела, как крепко она стиснула руки. Ее губы шевелились, но с них не сорвалось ни слова. Я сама потеряла дар речи. А где живет Дионис? На Олимпе, где же еще. Аид, воспылавший страстью к Персефоне, забрал ее в подземный мир, Царство мертвых. А мою сестру Дионис забрал на Олимп? Мне Афины-то казались другим концом света. Неужели я никогда больше не увижу Ариадну?

Наконец заговорил мой отец. Его голос был ниже и глубже, чем у Тесея, но гораздо менее уверенный.

— Мы признательны тебе, Тесей, за возвращение к нам с этой вестью. И с матерью Ариадны благодарим тебя за то, что ты подумал о нас, и за… — взгляд папы опустился, но сразу же вернулся к Тесею, — за то, что отпустил мою дочь к великому богу Дионису, одному из двенадцати олимпийцев[5]. Как тебе известно, я сам потомок великого бога Зевса, а потому немудрено, что мою дочь полюбил другой бог.

Я дивилась происходящему: слова отца звучали безобидно, но ладонь легла на рукоять меча. Он этим что-то говорил Тесею, но я не понимала, что именно.

Тесей опустил голову.

— Не стоит благодарности, царь Минос.

Весь царский двор вздохнул с облегчением. Вельможи расслабились, убрали руки от своих мечей.

— Останешься и передохнешь у нас перед возвращением в Афины? Мы можем снабдить тебя провизией, — предложил отец, наклонившись вперед.

Сейчас он мог позволить себе быть щедрым. Моя сестра станет женой бога!

— Не откажусь от провизии, но мне нужна не только она. — Тесей обвел взглядом придворных и улыбнулся одними губами. Улыбка не коснулась его глаз. — Я рассчитывал, что наш с Ариадной союз положит начало прекрасному альянсу между Афинами и Критом и станет символом нового порядка. Я рад за тебя, царь Минос. Твоя дочь удостоилась высокой чести. Но сам я остался без невесты.

У мамы вырвался тихий стон, и отец припечатал ее грозным взглядом.

— Принц Тесей, — поднял он руки, — невесты не растут на наших лозах, подобно винограду.

И тут Тесей обратил свой холодный взор на меня. Так оценивают кусок мяса на рынке.

— У вас есть младшая дочь, принцесса Федра.

Лишь страшным усилием воли я сдержалась и не убежала из зала, вскочив с кресла. К такому повороту я не была готова. Я пригляделась к Тесею, но он уже не смотрел на меня.

— Федра еще очень юна, — отозвался отец.

— А на мой взгляд, достаточно взрослая. Минос, неужели ты думаешь, я не позабочусь о твоей дочери? Она будет царицей. Царицей Афин!

— После смерти твоего отца, — насмешливо напомнил папа, и Тесей нахмурился.

— Да, после смерти моего отца, — сухо согласился он.

На губах папы играла улыбка. Он гордился своей маленькой победой.

— И пока она будет принцессой, уверяю тебя, в Афинах к ней будут относиться с не меньшим почтением, чем на Крите.

А ко мне относятся с почтением? Мама все еще обращается со мной как с ребенком, и множество старых слуг и служанок — тоже. Я делаю во дворце что хочу, это правда, но, скорее, потому что до меня никому нет дела и мне приходится самой себя развлекать. Вот к Ариадне относились с почтением, и, пока она не сбежала с Тесеем, ходило много споров о том, за кого из молодых вельмож она выйдет замуж. А вот кого выберу в мужья я, никого не интересовало.

Тесей. Я могу выйти замуж за Тесея.

В нашу последнюю встречу он гордо стоял над кучей еще свежих, дымящихся внутренностей. Меня замутило, и в сердце снова вспыхнула ледяная ярость. От меня не ждут, что я выйду замуж за Тесея. За последнее время моя семья испытала немало ударов судьбы. Мы благочестивы и достойны увидеть торжество справедливости, а не получить очередной удар, коим станет брак с Тесеем после всего, что он сделал.

Тесей с отцом отбивали реплики друг друга, будто вели какую-то игру. Папа указывал на недостатки в плане Тесея. Мертвенно-бледная мама безмолвствовала. Помимо меня она была единственной критянкой в зале. Пока двое мужчин обсуждали мое будущее, словно я кусок мрамора или слиток золота, я сидела оглушенная пониманием того, что ждет меня после их переговоров. Я выйду замуж за Тесея. Покину Крит, который знаю от и до — весь его берег и бухточки. Покину дворец. Я люблю свой дом, с его чудесными переливающимися фресками и мозаикой. И тут лабиринт — место, где я провела столько счастливых часов. Помню, как в первый раз ускользнула от брата с сестрой — бесспорных царя и царицы извилистых коридоров, — как бродила по лабиринту в одиночестве, касаясь влажных стен, ощущая ладонями прохладные капли воды, убежденная в том, что нахожусь именно там, где хочу быть. А яснее всего помню детский восторг, который охватил меня, когда я в конце концов вышла к центру лабиринта и расслышала непривычно взволнованный голос сестры: «Неужели мне придется говорить отцу, что я ее потеряла?».

Подскочив к ней, я хохотала и танцевала, а она, раздраженная, тщетно пыталась меня отшлепать. С того дня лабиринт стал моим домом наравне с роскошно убранным дворцом.

— Федра, — раздался строгий голос мамы, и я резко повернула к ней голову.

Тесей перевел взгляд на меня, вопросительно подняв брови.

Кто-то из афинян тихо изумился:

— Она же еще ребенок.

Я вспыхнула.

— Да, мама.

Совершенно очевидно, что она обратилась ко мне не для того, чтобы вывести из раздумий. Впервые здесь, в главном зале, на глазах у всех от меня ждали ответа.

— Твой отец и Тесей спрашивают, желаешь ли ты отправиться в Афины с Тесеем и стать его женой, — обронила мама скупо.

— А там… там есть оливковые рощи? — попыталась я потянуть время.

Тесей засмеялся, и ему вторил слаженный смех афинян.

— Афины знамениты оливковой рощей самой богини-покровительницы Афины! Если принцесса желает оливы, она получит их вдоволь.

Тесей хочет получить мое согласие на брачный союз и отплытие в Афины. Но чего хочет папа? Он смотрит на меня по-доброму, но какого ответа ждет? Будь он против, дал бы это понять? Напомнил бы мне о критских оливковых рощах? Мы заранее обговорили, каких тем не должны касаться, но никак не ожидали предложения о браке. В голове бестолково метались мысли, руки дрожали.

— Федра, — снова заговорила мама. — Федра, ты должна дать принцу Тесею ответ.

Боги подадут знак. Но Тесей уже воззвал к богам, упомянув богиню Афину. Это и был знак? Боги, вне сомнений, покарают Тесея за совершенные им преступления. Но какую роль в его наказании сыграю я? Стану свидетельницей возмездия? Мне необходим ответ на этот вопрос. Я должна делать то, чего хотят боги, даже если сама этого не хочу. Чаша весов перед моим мысленным взором склонилась в сторону замужества.

— Да, — ответила я, и следом слова сами сорвались с языка: — Да, я желаю отправиться в Афины и стать женой Тесея.

Афиняне взорвались радостными криками, а спустя пару секунд к ним присоединились критяне. От их ударов мечами по щитам и копьями по полу вибрировал весь главный зал. Вокруг стоял шум и хаос. На мгновение я возгордилась: Ариадна ускользнула из дворца, как вор в ночи, и лишилась подобных проводов. Затем я вспомнила, что Ариадну избрал в жены сам бог и что, скорее всего, она уже живет на горе Олимп.

— Принц Тесей, прошу нас простить, но мы не предполагали, что Федра столь скоро покинет семью. Для ее свадьбы предстоит сделать множество приготовлений. Переночуйте в нашем дворце пару ночей. А после свадьбы можете сразу отправляться в путь.

Голос мамы был, как обычно, спокоен, но рука еле заметно подрагивала.

— Благодарю, ваше величество. Мы с удовольствием воспользуемся вашим щедрым гостеприимством и дадим вам подготовиться к отъезду дочери.

Голос Тесея тоже звучал спокойно. Он вроде полностью ответил на слова мамы, но при этом подобрал другие. Во-первых, предложение «переночевать» он заменил на предложение ксении, или «гостеприимства», — слово с сакральным смыслом, подразумевающее, что гости находятся под защитой богов[6]. Прирезать ночью их теперь нельзя. Во-вторых, и это гораздо важнее для меня, он сказал о моем отъезде, а не о свадьбе. Мама тоже заметила подмену слов и задумалась о том, что та может означать.

Я вышла за родителями из главного зала, и вся знать стояла, провожая нас в почтении. Вернувшись в свои покои, мама сразу разразилась слезами. Потрясенная этим, я отступила и замерла у двери родительской спальни. Я никогда не видела маму плачущей.

— Что нам делать, Минос? — спросила она.

Папа обнял ее, скованно и неловко.

— Вряд ли мы хоть что-то можем сделать. Он не причинит вреда Федре.

— Ты не можешь быть в этом уверен, — возразила мама.

Он кивнул, но взгляд его был отстраненным, показывающим, что нам нельзя его тревожить, поскольку разум его занят делами государственной важности.

— Мерзкие афиняне! — Мамин гнев выдернул отца из мыслей, и его взгляд стал внимательным. — Они уже убили троих моих детей, но им и этого мало! Теперь и четвертого заберут? Заберут мою девочку?

У меня сжалось сердце. Мама никогда не говорила об Андрогее, моем старшем брате, убитом во время его путешествия по Афинам. Если бы не его убийство, вдруг подумалось мне, то мы бы не потребовали дани в виде трибутов. Тогда бы и Тесей не явился к нам и не принес столько бед. Слова мамы привели меня в смятение. Ариадна же не мертва.

Мама попыталась отстраниться от папы, но он ее не отпустил.

— Они забрали и троих моих детей, Пасифая.

Она взглянула на него, раскрасневшаяся, и крепко сжала в объятиях, спрятав лицо на его груди. Мне показалось, она выдохнула:

— Спасибо.

ГЕЛИЯ

О критянах сложено множество поговорок, особенно такие как «Ты не критянин, если не…»: «Ты не критянин, если не любишь медовые пироги», «Ты не критянин, если не любишь лабиринты». (Неправда! Я родилась на Крите, прожила на Крите всю жизнь и ненавижу лабиринты.) Но одна поговорка действительно истинна: «Ты не критянин, если не любишь быков».

Я обожаю быков.

Я обожаю прыгать через быков. Я критская прыгунья через быков, и я невероятно хороша в этом деле.

Тренироваться я начала в пять лет. Некритяне считают такой возраст слишком ранним для занятия, подобного этому. Но в более позднем возрасте лучше вообще не начинать. Будет страшно, понимаете? Боязно. Вы будете представлять себе всякие ужасы, которые и правда случатся. В восемь-девять лет мы как-то тренировались с одной девочкой. Милой девочкой, которую прочили в прыгуньи из-за атлетических способностей, демонстрируемых ею на поле с коровами.

Коровы не быки.

Само собой, для нее все закончилось плохо. Она увидела рога быка прежде, чем пустоту за ними, и прыгнула прямо на них.

Конечно, в пять лет прыгают не через взрослых быков. Это было бы безумием. Начинают с телят. Дети прыгают через детенышей, постепенно взрослея и оттачивая умения. Лишь к двадцати годам достигаешь мастерства, достаточного для того, чтобы прыгать через массивных быков с плечами, широченными, как коридоры дворца, и высоченными, как дворцовая крыша. И если ты дожил до этого возраста — не был растоптан или растерзан, — то получаешь позволение выступать перед царем и придворными. Всего год или около того. Поскольку с возрастом теряются зоркость и гибкость. И если гости Миноса не прочь поглазеть, как бык пустит кровь промахнувшемуся знаменитому прыгуну, сам Минос не желает терять статус таким образом. В общем, ты выступаешь где-то с год, после чего получаешь огромную сумму денег, на которую можно как купить себе хозяйство, так и покутить пару лет во дворце. В любом случае выступать ты перестаешь и лишь надоедаешь молодежи историями о том, как когда-то прыгал.

И вот после десяти лет тренировок, в очень юном пятнадцатилетнем возрасте, моя мечта наконец должна была осуществиться. Мне дозволили прыгать через быка перед всем царским двором. К слову, до того самому молодому прыгуну, выступавшему перед царем, было около двадцати. Мои ровесники никогда не участвовали в представлении перед царскими особами. Я же должна была прыгать на осеннем фестивале: настолько была хороша.

И как же я расстроилась, узнав, что не буду выступать на осеннем фестивале, поскольку меня уже не будет на Крите! Меня отсылают в Афины. Все равно что в подземное царство Аида. Туда, где не будет ни быков, ни прыжков. В место, о котором я толком ничего не знаю.

Сочли, что в Афины принцессу как символ статуса должна сопровождать знаменитая прыгунья через быков. Могли выбрать любую, но высокое мастерство на настоящий момент показывала лишь одна девушка. Я. Мне и придется ехать.

Я кричала, стенала и, совсем отчаявшись, плакала. Бесполезно. Ехать придется — и точка. А потом наш наставник, Проктус, сжалился надо мной и замолвил за меня словечко. В свадебную церемонию принцессы входили прыжки через быков, и, хотя мой отъезд в Афины обсуждению не подлежал, мне разрешили выступить перед царем и знатью. И если выступлю очень-очень достойно, царь Минос поймет, что меня нельзя отправлять в Афины, где даже быков нет, а нужно оставить на Крите и позволить выступать до зрелого возраста.

Как сопровождающую принцессы меня решили поселить в ее покоях вместе со свитой. Я горячо возражала, зная, как это скажется на моих тренировках. И, поверьте мне, не лгала, хотя, возможно, так могло показаться. Мы вставали при первых лучах рассвета. Как говорит Проктус: «Бык тренируется во все время бодрствования лишь для того, чтобы быть быком — созданием, способным убить вас одним движением головы. А значит, чтобы победить быка, нужно вставать раньше него». Я же не смогу покинуть царские комнаты, пока Гелиос не воссияет на небе. На мои возражения Проктус заметил, что я тренируюсь последние десять лет без перерыва и два дня без тренировок не сыграют роли. Некоторые прыгуны пару дней отдыхают и молятся перед выступлением.

В конце концов я согласилась с его доводами, но сердце было не на месте. На мое согласие сильно повлияло то, что я хотела познакомиться с принцессой. Страдая от жалости к себе, я почти не испытывала этого чувства к ней, но в глубине души понимала: ее участь ничуть не лучше моей. Через два дня нас обеих лишат домов, положения и привычного уклада жизни.

Для кого-то из царств поменьше это может показаться странным, но я никогда не видела принцессу. Я имею в виду, вблизи, а не издали, во время шествий. С нашей интенсивной программой тренировок мы были предоставлены самим себе. То же самое можно сказать и о царской семье. И будьте уверены, никто из членов царской семьи не желал быть увиденным рядом с быками. Принцесса представлялась мне несравненной красавицей, раз афинский принц захотел забрать ее в свой дворец, поэтому, когда мы познакомились — вернее, когда меня ей представили, — я удивилась ее обычной наружности. Глаза у нее красивые, это бесспорно, но волосы какого-то тусклого, светло-каштанового оттенка и по-детски пухленькое лицо. Я хотя бы не пухлая. Прыгая по несколько раз на дню через быка, жирка не нарастишь.

— Ваше высочество, — склонила я голову.

— Ты прыгаешь через быков? — спросила она.

Потом я задавалась вопросом: должна ли была обидеться на то, что быки интересовали принцессу больше моего имени? Но в ту минуту я думала лишь о том, что ей небезразлично дело, которое я люблю всей душой.

— Да, — ответила я, — я занимаюсь этим с самого детства, ваше высочество.

— И что чувствуешь при этом?

Принцесса слегка подалась вперед. Она задала вопрос не из вежливости или ради пустой болтовни. Она искренне желала знать ответ. Мне стало грустно, потому как что я могла ей сказать? Ветру не описать, каково это — дуть; солнцу не описать, каково это — греть. Прыжки через быков — все, что у меня есть, и большего мне не нужно. Только во время них сердце бьется в правильном ритме и тело действует в полную силу.

— Свободу, — с трудом удалось выдавить мне.

За спиной кто-то хихикнул, и я зарделась. Но принцесса кивнула.

— Так я и предполагала, — сказала она.

* * *

Несколько часов спустя покои принцессы посетил царь Минос. Мы спешно повскакивали на ноги и бухнулись на колени. Никогда еще я не видела царя в такой близости. Сходство между отцом и дочерью поражало: те же ярко-синие глаза и те же светлые волосы, только у Миноса — посеребренные сединой. Однако дело было не только во внешности. Царь и принцесса одинаково держали себя, от них исходила похожая аура уверенности. Они знали, что всегда будут первыми, в какой бы ситуации ни оказались, что будут правы в любом споре и что любое их решение будет оправдано. Я не видела в Федре ничего царственного, так как ее не интересовали ни одежда, ни свадьбы, но сейчас, глядя на нее, поняла: я просто не осознавала, что значит быть царственной.

В одной руке царь Минос держал небольшой лабрис — символ Крита, оставляющий меня равнодушной.

— Отец, — произнесла Федра и вдруг совсем по-детски добавила: — Папа.

Ее нижняя губка дрожала.

— Пожалуйста, отпусти свою свиту, Федра. Нам нужно поговорить, — сказал Минос твердым тоном, в котором слышалось скрытое предостережение: «Мы царская семья. Мы не плачем прилюдно».

Ждать повеления расходиться мы не стали. Служанки друг за другом покинули комнату, и я последовала за ними. Уже у двери услышала обращенные ко мне слова царя:

— Ты наша новая прыгунья?

Я развернулась и склонила голову.

— Да, ваше величество. Меня зовут Гелия. — Не знаю, зачем представилась. Удивительно, что царь вообще меня узнал.

— Гелия. Весьма символично, что именно ты будешь выступать на свадьбе Федры. Ее дед по материнской линии — бог Гелиос.

— Да, мой государь, — снова склонила я голову.

— Будем надеяться, что ты выступишь хорошо. Это послужит добрым предзнаменованием для свадьбы Федры и ее жизни в Афинах.

Царь повернулся к дочери. Помедлив секунду, я поняла, что могу уйти, и на цыпочках покинула комнату.

* * *

Следующим утром я встала засветло. Хотела взглянуть на быка до выступления. Прыгуны — люди суеверные. По нашему общему убеждению, если не поговорить с быком и не попросить его поработать с тобой сообща, а не против тебя, то он обидится и сильно усложнит твою задачу на арене. Однако не вышло: царская церемония и для меня — человека, почти непричастного к ней, — стала грандиозным событием, отнявшим много времени. Даже принцессу оторвали от ее рисования. В последний раз я видела, как над ней, облаченной в новый хитон, суетилось не меньше шести служанок, которые завивали ей волосы горячими углями.

К счастью, мне столько внимания не уделяли. Только дали не очень удобную новую тунику. Она не тянулась и не висела свободно, как моя старая, поношенная. Если бы подготовка к неожиданной церемонии не проходила в такой спешке, то эта одежда не протянула бы и двух недель: я бы ее просто порвала. Но столько времени у нас нет, как нет его и на надлежащую перед выступлением разминку: Минос приказал всем явиться в храм на церемонию. Всем без исключения.

Мне было не до церемонии, если честно. Она проходила на морском берегу, рядом с кораблем Тесея, словно он уже собрался в путь и был готов отчалить в любую секунду, а мы его тут задерживали. Даже ритуалы проводились в какой-то спешке. Жрец принес в жертву козленка, на песке развели костер, и Тесей с принцессой, вместо того чтобы омыться в козьем молоке, быстро намочили руки и ноги в море. Чувствовались всеобщее напряжение и накал. Наконец настало время моего выступления.

— Прилив, — туманно произнес Тесей, махнув рукой в сторону своего корабля.

Минос и бровью не повел.

— Федра — критская принцесса. Она оставит Крит в соответствии с критским обычаем.

Я избавилась от вуали и дорогой верхней одежды. Волосы растрепались и запутались на ветру, и я убрала их с лица, стянув сзади тонким кожаным шнурком. На арену я вышла насколько возможно спокойно и внимательно оглядела ждущего меня там быка. Хороший выбор, Проктус. Он подобрал для выступления молоденького бычка, всегда удивительно покорного. С ним тренировалась молодежь.

Я посмотрела на толпу. Даже Тесей теперь пристально наблюдал за мной, заинтересованный происходящим. От его глаз темно-серого оттенка пробирала дрожь: казалось, за ними — сплошная пустота. Я заставила себя вспомнить тренировки. Людей вокруг меня будто не существует. Нет ничего и никого, кроме меня и быка.

Я глубоко вздохнула, поплевала на руки и сорвалась с места. Новая туника шуршала и натягивалась, лишенная привычной мне мягкости и эластичности. Порыв ветра сорвал с волос стягивавшую их полоску, и они рассыпались копной соленых кудрей. Неважно. Ничто не стоит внимания, кроме меня и быка. Быка, стоящего рядом и ждущего меня. Его темно-серые глаза были бездушны, голова гордо вскинута. Он словно вопрошал: «Кто ты? Нас не представили. Как ты посмела перейти границы приличия?»

Закусив губу, я прыгнула вперед. Неудачно. Я чувствовала траекторию взятой дуги, мгновение невесомости и вновь притяжение к земле, видела рога быка и понимала, что просчиталась. Хотелось крикнуть, позвать маму, которую я не видела с пяти лет и, казалось, уже и не вспоминала, но этим я выдала бы свой страх, но, каким бы сильным он ни был, с десятилетними тренировками ему не сравниться. Так что я закрыла глаза и воззвала к Зевсу. Приземление окажется немягким, но, возможно, мне будет дарована быстрая смерть.

ФЕДРА

Со смертью прыгуньи вокруг воцарилась гробовая тишина. Меня замутило. Я знала, что такой исход возможен, но в жизни не видела подобного. Маленькое тело прыгуньи, кажущееся сейчас совсем легким, висит на левом роге быка. Красный ручеек крови из рваной раны на боку заливает глаза животного. Бык недовольно мотнул мордой, и голова девушки заболталась, точно детский мяч.

Никто не двигался. Похоже, никто не знал, что делать, — включая быка, который бил копытом, поднимая с земли облако пыли. Мне вспомнилось другое стройное тело, месиво внутренностей на бычьих рогах, и к глазам подступили слезы. Хотелось кричать: «Это варварство», но я молчала. Прошла целая вечность, прежде чем на арену выбежали несколько мужчин, чтобы загнать быка палками в загон и снять со смертоносных рогов мертвое тело.

Лицо отца было сравнимо белизной с проплывающим по небу облаком. Случившееся — ужасное предзнаменование моей свадьбы, брака, предстоящего путешествия и жизни в Афинах. Однако мне было не до мыслей об этом. Я могла думать лишь о том, что виделась с погибшей девушкой всего день назад. Она была страстно увлечена прыжками через быков и так уверена в своем предназначении. Она была жива.

Заключительные ритуалы прошли как во сне. Тесей тоже казался смятенным, хотя его глаза оставались, как всегда, холодными. После всех ритуалов я бросилась к родителям. Почти бегом кинулась к папе, но была перехвачена мамой. Я думала, она отчитает меня напоследок за то, что бегаю как ребенок, или снова станет наставлять, как подобает вести себя принцессе в иноземном дворце. Вместо этого мама прижала меня к своей груди, и я несколько мгновений слушала, как стучит ее сердце. Отстранившись же, она сдержанно поцеловала меня в лоб и удалилась.

После прощания с мамой подошел папа. Он притянул меня к себе и обнял так крепко, что я ощутила аромат масел, которыми он разглаживал бороду. Он обнимал меня так только в детстве, и мне хотелось прижаться к нему и как можно дольше не отпускать. Папа нагнулся к моему уху. Любой подумал бы, что он шепчет мне на ухо нежности или говорит, как сильно будет скучать. Я ожидала того же. Однако папа сказал совершенно другое:

— Федра, я знаю, ты в ярости. Но держи себя в руках, пока будешь в Афинах.

Я попыталась отстраниться, но он не отпустил меня.

— Хорошо, — шепнула в ответ. — Разве я когда-либо была несдержанна?

Отец продолжил, словно я ничего не говорила:

— Ты знаешь, что не можешь бросить вызов Тесею, не навредив Криту, не изобличив свою мать. Ты понимаешь меня, Федра?

Мне хотелось плакать. Я была любимицей папы. Мы с Ариадной шутили на этот счет: она — двойник нашей мамы, а я — золотая девочка, не совершающая промахов и ошибок. Я не сделала ничего дурного, а папа говорит со мной так, будто сделала.

— Не забывай: ты прежде всего принцесса Крита, — закончил он, коснувшись горячим дыханием моей шеи.

— Да, отец, — пробормотала я, ожидая, что он меня отпустит.

Он и отпустил. Его лицо омрачало беспокойство. Прожитые годы оставили на лбу папы след из глубоких морщин. Еще пару недель назад их не было.

— Надеюсь, тебе ничто не грозит.

Ранее он положил в мой сундук подарок — небольшой двухлезвийный топор, замотанный в ткань. Я тогда улыбнулась, вспомнив о наших с сестрой давних детских тренировках, когда мы учились владеть учебными топорами с тупыми лезвиями, вращая их в руках и постоянно роняя на ноги. Однако папа в тот момент был столь же серьезен, как и сейчас.

— Надеюсь, тебе не придется воспользоваться им, дочь Крита, — сказал он.

* * *

Свадебные ритуалы завершились — по крайней мере, насколько это возможно. Меня сопроводили на корабль Тесея и показали, на какую скамью присесть. Я дрожала. От соленой воды кожу рук и ног щипало. Кто-то накинул на меня покрывало. Мой взгляд был устремлен на берег. Я очень редко покидала дворцовый комплекс, а уж Крит — никогда. Теперь же отплываю на корабле в чужие земли. Я безотрывно смотрела на дворец, пытаясь навечно запечатлеть в памяти его образ, но вид снаружи лишь напоминал о том, что я сама теперь чужачка. Дворец воспринимался мной как единое целое, но отсюда, с корабля, я заметила, что он представляет собой комплекс строений, плавно переходящих одно в другое. Скрепя сердце я поняла, что он аккуратен, но не роскошен, не прекрасен так, как прекрасны росписи и фрески внутри него. Неужели он был столь упорядоченным и пропорциональным, когда я ходила по его извилистым коридорам? Где расположена наша с Ариадной комната? Я начала считать окна, но запуталась в направлениях и, когда сочла, что нашла свою спальню, и с тоской уставилась на нее, осознала: это не она — окна слишком большие.

В моей свите сопровождения должны были быть несколько человек, включая несчастную прыгунью, но я видела, что Тесей разговаривал с моим отцом, и услышала четкое: «Места нет». Папа кивнул, сдавшись и поникнув плечами.

— Ее свита может прибыть позже. Но ее должна сопровождать хотя бы одна служанка, Тесей. Никак иначе.

Тесей нахмурился, словно собираясь возразить, затем пожал плечами и согласился. К кораблю направилась моя верная и давняя служанка Энея, но внезапно на берег вышла мама: посвежевшая, с обновленной краской на лице. Она схватила Энею за руку. Произошедший между ними разговор я не слышала, но после него девушка развернулась и пошла прочь, а вместо нее появилась самая старая служанка мамы, Кандакия.

У меня упало сердце. У этой женщины нет своих детей. Она всего на пару лет старше мамы и всегда прислуживала исключительно ей. Кандакии никогда не было дела до нас с Ариадной, что теперь мне кажется довольно странным. Нам с сестрой прислуживали разные девушки, и ни одной из них не удавалось контролировать Ариадну. Никого из них мне в сопровождение тоже не хотелось, но я предпочла бы служанку, близкую мне по возрасту, как Энея. Не представляю, как буду делиться впечатлениями об афинском дворе со старой Кандакией. За глаза, не при ней и не при маме, Ариадна звала ее «Кислолицей».

Кандакию проводили на борт и усадили рядом со мной. Она молча, с упреком в глазах уставилась на мою маму. Наши пожитки бросили в трюм. Затем мы подняли якорь и отплыли. Для меня начиналась новая жизнь.

* * *

В задней части корабля было холодно, поэтому мы с Кандакией неохотно жались друг к дружке в поисках тепла. От нее пахло оливками и козьим сыром. От меня несло морской водой. Никто из нас не заговаривал. Немного обсохнув, я поделилась с Кандакией покрывалом, и она молча укрылась им.

На корабле царила суета, мужчины управляли парусами и веслами. На нас не обращали внимания. Я поискала взглядом девушку, с которой общалась, когда трибуты только прибыли, она еще сама нашла выход из лабиринта. Мне пришла глупая мысль, что мы могли бы подружиться. Или, что лучше, она стала бы моей личной служанкой. Но ее не было видно. Мимо прошел один из бывших трибутов, и я вцепилась в его рукав.

— Где та девушка?

Он непонимающе смотрел на меня, и я с досадой поняла, что не знаю ее имени.

— Которая была со мной, когда я выводила вас из лабиринта?

Его глаза потемнели.

— Не знаю, — буркнул он, пытаясь высвободиться.

— А я думаю, знаешь, — насколько возможно царственно произнесла я, подражая маме.

Он лихорадочно замотал головой.

— Не знаю. Она…

Я кивнула, призывая его продолжить.

— Она чем-то разозлила Тесея. Не знаю чем. Никто не видел ее после того, как мы отплыли в Афины.

Я бы не остановилась на этом, но он поспешил сбежать, и больше никто не рискнул проходить рядом с нами. Сначала я смотрела на воду, на танцующие по ней ослепительные солнечные блики, на пенные брызги у борта, но потом и это надоело.

Должно быть, я уснула, поскольку в следующий миг оказалось, что со мной на скамье сидят уже две женщины, а не одна. Приглядевшись ко второй, я не поверила своим глазам. Она выглядела счастливой и здоровой, загоревшей и с веснушками на лице.

— Ариадна? Что ты здесь делаешь? — Надеюсь, прозвучало радостно. Сердце стиснуло неприятное чувство. Я понимала: если Ариадна здесь, то моего присутствия больше не требуется. Тесею нужна одна невеста, а не две, и поначалу он выбрал сестру.

— Пришла повидаться с тобой, конечно же. Боги мои, это кто, Кандакия? Она храпит как бык. — Ариадна улыбнулась и взяла меня за руку. Ее прикосновение оказалось очень даже реальным, ощутимым физически, а не призрачным.

Я скосила глаза на служанку. Она и правда похрапывала, пыхтя на выдохах.

— Не переживай, Федра, я здесь не для того, чтобы украсть твоего красивого принца. Однажды я уже совершила эту ошибку. Теперь он полностью твой. Впрочем, как и любой другой женщины.

— О чем ты? О какой ошибке говоришь? Ты ведь ушла с Дионисом.

Сестра расхохоталась, откинув голову и не заботясь о том, что ее услышат. В ее смехе проскальзывали злые нотки, словно она смеялась надо мной.

— Ох, малышка, не верь всему, что тебе говорят. — Она снова откинула голову назад, и на этот раз я увидела на ее загорелой шее отпечатки пальцев.

— Ариадна, что с тобой случилось? Ты… — Слова не шли с языка. Я не могла произнести этого, когда она сидит рядом, прижавшись своим бедром к моему. Когда ее волосы длиннее моих и сияют на солнце. Когда ее кожа загорела и здорова. Когда она выглядит такой живой.

— Не волнуйся за меня. Время волноваться за себя саму. — Сестра улыбнулась знакомой лукавой улыбкой.

— Я знаю, что должна быть осторожной в Афинском дворце. Все это твердят.

Ариадна фыркнула.

— Хочешь строить из себя всезнайку — дело твое. Но я здесь не для того, чтобы предупреждать тебя об афинской знати. Я туда так и не добралась, забыла? Я пришла предупредить тебя о Тесее.

— О Тесее? Почему? — Я смотрела на нее, но она смотрела прямо перед собой.

— Просто будь осторожна, малышка.

Рядом всхрапнула Кандакия. Я перевела взгляд на нее. Еще спит. Вернула взгляд к сестре и увидела, что ее больше нет, а к моему бедру прижато не ее бедро, а куча корабельных веревок.

Я моргнула. Судя по всему, я проснулась. Но почему тогда не чувствую, что спала? Ариадна теперь — спутница бога. У меня было видение? Вспомнились темные отпечатки пальцев на ее шее, и в горле встал ком. Это сон, точно сон.

Меня потрясывало. Обхватив себя руками, чтобы унять дрожь, я вслушивалась в окружающие звуки: крики чаек, плеск волн, ровное дыхание Кандакии. Я прикрыла веки, но перед внутренним взором по-прежнему стояла шея Ариадны. Раздались шаги. Словно по наитию я не стала открывать глаза, а прислушалась. Рядом тихо переговаривались двое мужчин.

— У нас есть белые паруса, мой господин. Лежат под палубой.

— Это так. И мы обещали сменить паруса, если наша миссия завершится успешно.

— Обещали.

Я замерла. Голоса первого говорящего я не узнала, но второй был мне знаком — тот, к которому обратились «мой господин». Это Тесей, мой супруг.

— В море у нас предостаточно хлопот. И наша первоочередная задача — держать корабль на плаву, чтобы все благополучно добрались до земли. Ты понимаешь меня, Пирифой?

Пирифой, капитан корабля. Единственный мужчина на борту, который может сравниться с Тесеем в росте и жилистости.

— Понимаю, мой господин. Порой за мужской работой незначительные детали вылетают из головы. Если не было поручено сменить паруса, то их и не сменят.

Пирифой говорил спокойно и уверенно, но смысла его слов я не понимала. Почему они не собираются делать обещанное? Кому так важен цвет парусов корабля? Хотя черный цвет — довольно странный выбор. Корабль в нашей гавани выглядел траурным. Возможно, на афинском причале он будет смотреться так же неуместно.

— Тогда мы поняли друг друга. Спасибо, Пирифой. Ты всегда был моим самым верным помощником. И я позабочусь о том, чтобы, когда придет время, тебя должным образом вознаградили.

Шаги приблизились, и я вздрогнула от неожиданного возгласа Тесея.

— Что это?! Почему эти женщины здесь?

Я подняла на него взгляд, сонно моргая, словно только что очнулась ото сна. Кандакия рядом делала то же, правда без притворства.

— Вы слышали, что я говорил? Слышали? — навис над нами Тесей. Он не повышал голоса, но металлические нотки в нем пугали пуще яростных криков.

Я медленно покачала головой.

— Правда? Ничего не слышали?

Я снова покачала головой, на этот раз энергичнее. Вспомнились предостережение Ариадны и слова афинянина, что он не видел знакомую мне трибутку после отбытия на Крит. Кандакия вцепилась в мою руку, и мы вжались друг в дружку уже не от холода, а от страха.

Тесей, поверив, со вздохом выпрямился. Служанка не отпускала моей руки, стискивая ее с такой силой, что у меня наверняка останутся синяки.

— Ты посмотри на них, Пирифой. Ни слова не проронили. Сидят молча, как парочка немых.

Пирифой сократил расстояние до нас всего за пару шагов. Он подхватил лежавшие на скамье веревки легко, словно пух, хотя они весили больше меня.

— Ты бы радовался этому, Тесей. Стихотворцы говорят: «Нет худшей доли, чем ворчливая жена».

Тесей засмеялся тем странным лающим смехом, в котором нет радости.

— Так говорят? Что ж, возможно, они и правы. Пойдем, Пирифой, у нас много дел. Пусть эти перепуганные птички поспят.

Мужчины пошли прочь, и я услышала, что Тесей заметил Пирифою:

— Одна болтала без умолку, другая ни слова не говорит. Никакой золотой середины.

Пирифой рассмеялся куда мелодичнее своего господина.

Провожая их взглядом, я думала о том, что Тесей сложен лучше и на вид более царственный, но жена Пирифоя будет счастливее, пусть он и не любит ворчания. А потом вспомнилось, что жена Тесея — я, хоть это и кажется мне сейчас невероятным.

Остаток путешествия прошел без приключений. Кандакия поскулила немного после ухода мужчин, но вскоре снова погрузилась в сон и захрапела.

Видения меня больше не посещали, но, в отличие от служанки и несмотря на убаюкивающее движение корабля, заснуть я не могла: мешали тревожные мысли. Я сидела, уставившись на сверкающее море, пока не показалось, что еще чуть-чуть — и ослепну.

Спустя полдня пути мы достигли афинского побережья. Корабельная команда кричала и прыгала от радости, а мы с Кандакией молча смотрели на наш новый дом. Даже афиняне, казавшиеся счастливыми при нашем дворе, обнимались, улыбались и смеялись.

Однако восторг был кратковременным, поскольку до земли еще надо было доплыть, и все занялись делом. Никто не пришел сменить паруса, и те, наполненные ветром, гордо чернели на фоне голубых небес. Наверное, их было видно за мили вокруг.

Они притягивали мой взгляд, но я боялась смотреть: вдруг Тесей заметит и поймет, что я слышала их с Пирифоем разговор?

Когда корабль приблизился к земле, моряки сели за весла. Благодаря сильному ветру мы не нуждались в последних большую часть пути, но сейчас нужно было провести корабль между скал, а для этого требовалась более тонкая работа. Волны шумно бились о берег. Здешнее море агрессивнее нашего, мягкого, к которому мы привыкли на Крите.

Если кто сочтет меня наивной в божественных вопросах, то в свою защиту я могу лишь сказать, что в Кносском дворце ни дня не проходило без разговоров о богах. Я без тени сомнения принимала то, что мой дед по материнской линии — бог солнца Гелиос, а дед по отцовской линии — царь богов Зевс. И говорить об этом было ни к чему, когда вокруг столько доказательств: в одеждах, которые мы носили; в том, как обращались ко мне придворные и простолюдины. И пусть я никогда не встречалась ни с одним из дедов, я также не встречалась ни с кем, кто бы опровергал мое родство с богами.

С чего Гелиосу посещать своих дочь и внучек, когда ему ежедневно приходится объезжать Землю, освещая ее? А у Зевса столько сыновей — неудивительно, что он не уделяет особого внимания Миносу, своему сыну от Европы. (А вот бабушку Европу я видела множество раз, но, конечно же, не смела поднимать с ней тему папиного зачатия. Даже мама страшилась бабулю.)

Более того, править людьми могут только потомки богов. Мой папа обладал божественным правом править Критом, так как его отец являлся богом всего мира. Именно поэтому, когда Тесей прибыл в Афины с мечом своего смертного отца и царственной осанкой, его незамедлительно признали как сына Эгея и Посейдона и как наследника престола.

При приближении к афинскому берегу я заметила на скале одинокого всадника на лошади, совсем крошечного издали. На зрение я не жалуюсь, поэтому разглядела, что он поднял руку, завидев корабль. Затем конь встал на дыбы, сорвался с места и помчался так, будто за ним гнались боги ветров. Тесей поймал мой взгляд и улыбнулся.

— Это мой сын Ипполит.

— Ты узнал его на таком расстоянии? — поразилась я.

О сыне Тесея я слышала впервые, к тому же настолько взрослом, уже ездящем верхом.

— Я понял это по тому, как он правит конем. Впрочем, вопреки этому конь его обожает. А может, и не вопреки, а благодаря.

Он собрался отвернуться, но я хотела удержать его внимание и нашла что спросить:

— Сколько ему лет? Твоему сыну, а не коню.

— Около шестнадцати. А, нет, семнадцать ему. После битвы с амазонками минуло восемнадцать лет.

— Значит, его мама… — я не посмела закончить предложение.

— Антиопа, царица амазонок. В юности мы все совершаем глупости, но я уж точно не жалею ни о чем, связанном с Ипполитом. Он замечательный мальчик.

Я не желала слышать большего. Сколько еще цариц и принцесс забрал у родных Тесей? Но восемнадцать лет назад ему, наверное, было столько же, сколько сейчас Ипполиту и мне.

— Земля! — крикнул рядом моряк, и я вздрогнула.

Мы с Кандакией мешали, где бы ни пристроились, пока команда слаженно работала, причаливая к берегу. Процесс этот был трудоемким и долгим, и к тому времени, как мы пришвартовались, начали опускаться сумерки.

— Переночуем на берегу и завтра пойдем во дворец? — спросил Тесей Пирифоя.

Тот уже собирался ответить, как на берегу раздались крики.

— О горе, горе! Пирифой, ты вернулся?

На берегу неистово махал рукой всадник. Не тот, которого мы видели ранее. Это было видно по тому, как он управлял конем. Предыдущий всадник напоминал кентавра. Нынешний явно жаждал вновь оказаться на ногах.

Пирифой с Тесеем обменялись быстрыми взглядами.

— Да, мы вернулись, — отозвался Пирифой. — Но почему ты кричишь: «О горе»? — Его голос звучал натянуто, и он нервно теребил одежду. От уверенности капитана не осталось и следа.

— Потому что ты вернулся без принца.

Мужчина на берегу все еще пытался обуздать коня. Он не смотрел на корабль и не видел стоявшего там Тесея, лишь кивнул Пирифою.

— Не понимаю, мой друг, — хрипло проговорил тот. — Принц здесь.

— Принц здесь? Тогда «о горе» вдвойне!

Не справившись с конем, мужчина сдался и соскользнул вниз. Приземление вышло неуклюжим, и конь взглянул на него с презрением.

— Ты принес дурную весть? — вступил в разговор Тесей, не дождавшись ничего внятного от Пирифоя. — Говори по существу.

Мужчина пал на колени, выпустив из рук поводья. Получив свободу, конь не преминул ускакать. Мужчина глянул ему вслед с тоской и отчаянием, но лишь на секунду — в следующий миг его взгляд обратился к Тесею.

— Приветствую вас, Тесей, царь Афин. Ваше величество, ваш отец умер.

АКТ II

По углам зала располагались альковы — ниши, предназначенные для статуй богов. Однако их сочли слишком темными и неподходящими для божеств, которых надлежало чтить. Суеверным людям даже в солнечный день мерещилось в густых тенях альковов крошечное существо, подрагивающее внутри, наблюдающее за ними. В нише едва бы уместился взрослый мужчина. Так что неудивительно, что в алькове дальнего правого угла таился не он.

* * *

Медея, прозванная колдуньей, была уже немолода, и ее спина ныла от неудобной позы, принятой в маленьком алькове. «Двоюродная сестра Федры, по возрасту годящаяся ей в матери», — с иронией подумала она.

С этого ракурса Медея не видела принцессу, но могла представить. Ей помнились их совместные разговоры, секреты, которые раскрыла ей Федра. Что она чувствует сейчас? Эта одинокая девушка в зале, полном мужчин. Столь беззащитная или кажущаяся таковой.

Правду Медея не ведала. Федра назвала его насильником, и Медея поверила ей. Но это не значит, что принцесса искренна во всем. В конце концов, при необходимости женщины способны на большее, чем ложь. Медея знает это лучше других.

АФИНЫ

МЕДЕЯ

Я прислушалась к кричавшим в небесах чайкам и вздохнула. А день начинался так хорошо. Обещал быть лучшим с тех пор, как я сбежала от мужа из Колхиды, обремененная лишь одеждой и сохраненными в голове тайными знаниями.

Эгей пригласил меня на завтрак в свои личные покои. О, я знаю, о чем шептались люди. Дурачье! Если бы между нами было то, о чем сплетничали, Эгей приглашал бы меня не на завтрак.

Я вела себя как спустившаяся к царю с Олимпа божественная Афродита. Точно юная дева облизывала мед с кончиков своих пальцев, смеялась над предсказуемыми шутками и лениво размышляла над тем, что отвечу, попроси меня Эгей остаться на ночь. Само действо меня мало заботило: в возрасте Эгея оно будет быстрым, как чих. А моей репутации, признаться, ниже пасть уже некуда. Но если сделать этот шаг, то желательно извлечь из него максимум пользы. Хочу ли я стать царицей Афин?

Как только мы закончили завтракать, нас побеспокоил стук в дверь. Я вскинула взгляд, ожидая гнева Эгея, и удивилась. Последний вестник, прервавший наше уединение, был изгнан из города. Но сегодня старый царь опустил дрожащей рукой только что поднятую ко рту фигу и велел стучавшему войти, словно ждал его.

В комнате появился человек, которого я видела праздношатающимся по двору и хлещущим дешевое вино. Бледный, он, заикаясь, проговорил:

— Ваше величество, корабль вернулся.

— Оставь нас, Медея, — велел Эгей тихо, но твердо, даже царственно, чего до этого не случалось. Так что я повиновалась. А зря.

Я поднялась, вышла из комнаты и прикрыла за собой тяжелую дверь. Разгладила хитон и с высоко поднятой головой направилась в свои покои.

Едва я успела присесть на диван — намного удобнее тех, что в комнатах царя, — и снять вуаль, как в коридоре поднялся шум. Я вскочила на ноги и уставилась на свою служанку Агнету. Мы смотрели друг на друга с равным ужасом. Подобные волнения нам знакомы и никогда не сулят ничего хорошего.

— Мне пойти узнать, что случилось? — спросила Агнета пересохшими губами.

Я покачала головой.

— Отправь Кассандру.

Прозвучало хладнокровно, словно меж служанок у меня есть любимицы, а есть те, кем можно пожертвовать (кстати, так и есть). Но Агнета — с севера, она даже не гречанка, чужачка здесь поболее меня. Кассандра же — знакомая всем афинянка, с туповатым мужем-афинянином и по меньшей мере двумя детьми, которых я ни разу не видела. А еще у нее несколько высокородных любовников-афинян. В разграбляемом городе любой женщине грозит опасность, но у Кассандры есть мужчины, которые могут ее защитить.

Отослав Кассандру, чье горячее воодушевление выдавало отсутствие опыта, мы с Агнетой подошли к огромному, выходившему на море открытому окну. Легкий ветерок ерошил волосы, свежий воздух пах морем. Создавалась иллюзия, будто все в мире идеально. Но нас не одурачить. Мы видели, что вдалеке медленно плывет корабль. У скалы на берегу собралась толпа. Мое сердце сжалось, словно стиснутое ледяной ладонью. В комнату влетела Кассандра.

— Эгей! — закричала она.

Я кивнула ей: продолжай.

— Он покончил с собой, прыгнув со скалы.

Я молча взирала на нее. Мужчину мне не было жалко — во всяком случае, я себя в этом убеждала, — но все, чего я так усердно добивалась с самого приезда в Афины, теперь ускользало сквозь пальцы.

— Из-за чего? — выдавила я.

Виноват вестник. Мне следовало остаться.

— Из-за сына, Тесея. — Кассандра напыжилась от важности сообщения. — Тесей мертв.

Она несла какую-то чушь про белые паруса, которые означали бы, что принц жив, а корабль пришел с черными парусами — значит, принц убит. Мы развернулись к приближающемуся кораблю с трепещущими на ветру черными парусами.

— Но, — стала я рассуждать вслух, — корабль еще даже не причалил. Эгей не захотел подождать и услышать, как погиб его сын?

Мне вспомнился принц Тесей, взгляд его холодных серых глаз: оценивающий и видящий насквозь.

Говорят, нет дурака глупее старика. В то время как Эгей гордился тем, что не потерял голову ни от одной из женщин, согревавших его постель, коих было великое множество, перед своим предполагаемым наследником он стелился как мальчишка перед первой возлюбленной. Мы с Тесеем ровесники, но Эгей всегда обращался к нему «мой мальчик». Сына же Тесея, Ипполита, еще и в самом деле мальчишку — во всяком случае, юношу, — он называл «мой внук». По-моему, и то и другое казалось сомнительным, но я держала свое мнение при себе. Видела, с какой легкостью Эгей распрощался со своими старшими советниками ради «мальчика».

Ни одна из служанок не ответила на мой вопрос — и правильно, ведь я обращалась не к ним, да и их ответ ничуть не прояснил бы ситуации. Мы молча наблюдали за тем, как причалил корабль и на берег спустились его пассажиры.

Я прижалась ладонями к колонне у окна, но с вопросом меня опередила Агнета:

— Кассандра, — сказала она дрожащим голосом, — ты же сказала, его убили.

— Сказала, что слышала, — ответила та и упрямо добавила: — Паруса черные.

Спорить мы с ней не стали, но ни одна из нас не сомневалась, что шагающий по берегу высокий стройный мужчина — не кто иной, как принц Тесей, вернувшийся с Крита и, похоже, восставший из мертвых.

С корабля начали сходить потрепанные юные афиняне, которых Тесей брал с собой на Крит.

Я отошла от окна, потеряв к происходящему интерес, и тут Кассандра воскликнула:

— Кто это?

На берег осторожно ступила девушка — судя по искусно уложенным волосам, не афинянка. Ей пыталась помочь женщина постарше, но девушка сбросила ее руку.

— Невеста Тесея, — презрительно ответила я.

— Нет, — возразила Агнета. — Она годится ему в дочери. Наверное, он привез ее Ипполиту.

— Сомневаюсь, — хихикнула Кассандра. — А если так, то он зря потратился.

Я позволила себе улыбнуться. Когда меня представляли Ипполиту, он заявил, что поклоняется Артемиде, а потому мне его «всем вот этим» — он демонстративно ткнул пальцем в мою грудь — не завлечь. Будто бы я стала тратить время и силы на такого юнца, как он, когда власть надо искать совсем в другом месте.

— И все же она невеста Тесея, — повторила я уверенно, рассматривая девушку. Бледная кожа, светлый цвет волос, редкий здесь, на юге. — Более того, я могу назвать ее имя. Это моя двоюродная сестра Федра, принцесса Крита.

Кассандра в благоговении потеряла дар речи. У меня, внучки бога солнца, полно «двоюродных братьев и сестер». Как правило, это дети и внуки женщин, желавших возвыситься среди очередных пассий Зевса или Посейдона. А вот Федра действительно была моей родственницей. Наши матери — родные сестры, и бабушка по материнской линии — общая для обеих.

С вновь пробудившимся любопытством я вместе со служанками наблюдала за бредущей во дворец процессией. Тесей, получивший известие о смерти отца, шел впереди, колотя себя в грудь, крича и мучительно стеная. Возможно, он искренне горевал, не знаю. Я думала, что знала Эгея, но покинула его, дав покончить с собой.

Трибуты окружили Тесея. Юные и энергичные, они выглядели уставшими, истощенными и нуждавшимися в горячей ванне. А в самой середине, бледная и шокированная больше других, шла критская принцесса, новоиспеченная невеста Тесея.

Хоть и двоюродные сестры, внешне мы очень разнимся. Она маленькая и светловолосая, с нежной кожей, которую чуть тронь — и останутся синяки. Я высокая и темноволосая, со смуглой оливковой кожей. Синие глаза Федры придают ей невинный вид. Я слышала, ее мать очень похожа на мою, а старшая сестра Федры пошла в мать и слывет красавицей. Видно, эта девочка пошла в отца. Обычно девушек, перенявших внешность у отцов, жалеют из-за их мужиковатых скул и волевых подбородков. Но у Федры лицо мягкое и женственное. Она похожа на испуганную пташку. Такие девочки у мужчин — во всяком случае, определенного типа — вызывают желание заботиться о них и создать с ними уютное маленькое гнездышко. А вот красотой она точно не прославится.

Они проделывали свой скорбный утомительный путь ко дворцу, не предполагая, что я наблюдаю за каждым их шагом. Тесей не обращал внимания на свою невесту, а она, опустив взор, не обращала внимания ни на кого вокруг. Она тоскует по Криту или в пути узнала что-то о своем так называемом героическом муже? О том, скольких женщин он похитил, или о сыне, чью мать обесчестил, — о сыне, который, вероятно, ее ровесник?

Я измучилась той ночью, пытаясь решить, как лучше поступить: прийти к Тесею, уповая на его милость, или избегать с ним встреч в надежде остаться незамеченной и сбежать. Последнее в других дворцах было бы невозможно, но в Афинах царит вечная неразбериха. Мои личные покои расположены вдали от главных коридоров и имеют выход в маленький дворик, который я использую для омовений. И у меня всего две служанки, Агнета и Кассандра. Можно выдумать историю, что они готовят мои комнаты для следующих гостей. Благодаря творящемуся на кухнях хаосу служанки незаметно и без труда достанут мне еды. И все же это риск, ведь Тесей может оказаться куда прозорливее своего апатичного отца и меня обнаружат. Тогда Тесей или приговорит меня к смерти как бродяжку и воровку, или вернет в Коринф закованной в цепи.

Уже не первый раз я пожалела о том, что мне не с кем обсудить подобные вопросы. Таких людей просто нет. Даже мой возлюбленный Ясон, когда еще был любим мной, скажем прямо, уступал мне в делах интеллектуальных. Вот там, где требовалась чистая сила, ему не было равных. Возможно, если бы в Афины прибыла другая сестра, похожая на свою мать и меня, я попыталась бы сблизиться с ней. Но эта девочка, с ее пухлыми щечками и вспотевшим лбом, — еще совсем ребенок. Не к ней обращаться за советом.

Я крутилась, ворочалась и, наверное, будила этим Агнету. Будь я уверена, что Тесей станет чтить желания покойного отца и уважать ксению, под защитой которой нахожусь, я бы вверила себя его милости. Но если он придерживается распространенного мнения, что я колдунья, обольстившая его отца, то лучше мне и дальше не попадаться ему на глаза.

Ненавижу подвешенное состояние и терпеть не могу ожидание. Я женщина действия, а не мудрствования. История осудит меня, без сомнения, но историю пишут мужчины. А я не желаю больше оказываться во власти кого-либо из них.

К утру я приняла решение: останусь в своих покоях и буду готовиться к отъезду. Служанки пустят слух, что я, страшась гнева Тесея, тайком сбежала из дворца, а сами будут приносить мне еду и прочие вещи. Нужно только держаться подальше от Тесея. После всего пережитого, уговаривала я себя, неважно, умру или буду жить. И все же, признаюсь, Тесей пугал меня. Есть вещи похуже смерти.

ФЕДРА

Не знаю, чего я ожидала. Уж точно не Кносса. В конце концов, Критский дворец — одно из чудес современного мира. Но Афинский дворец… Не буду преувеличивать и говорить, что мы использовали бы его как загон для овец, но скажу, что мы использовали бы его как кров для пастухов.

Голые стены, прилепленные друг к дружке, без росписей. Не покрытый ничем земляной пол. Мебель можно описать одним словом: «примитивная». Никто не вырезал любовно на ней украшений, как это делали кносские мастера-ремесленники. И воняло здесь какой-то козлятиной.

Тесей, наверное, увидел написанное на моем лице отвращение.

— Знаю, ты привыкла к другому, принцесса. Не буду делать вид, что у нас не хуже. И не скажу, что мне тут есть чем гордиться. Но, поверь, к концу моего правления Афинский дворец будет ничуть не хуже Кносского.

В устах другого мужчины это прозвучало бы похвальбой, попыткой сохранить лицо перед несчастной юной невестой. Но Тесей говорил уверенно и спокойно, и его равнодушие ко мне было столь очевидным, что я приняла его слова за простую констатацию факта.

— Это твои покои, — вдруг сказал он, остановившись перед низкой дверью. — А теперь прошу извинить меня, я должен взглянуть на останки отца. Увидимся завтра.

— Ты не вернешься позже? — поразилась я. Родители никогда не проводили ночь врозь.

— Нет, мои покои в противоположной стороне дворцового комплекса. Спокойной ночи, принцесса.

— Царица, — поправила я, сама себе удивившись.

— Прошу прощения? — Тесей обернулся и, кажется, впервые по-настоящему увидел меня — Федру, равную ему женщину, а не девчонку, которую протащил через полмира для удовлетворения своего эго.

— Теперь я царица, а не принцесса. Твой отец мертв, что делает тебя царем. А я твоя жена, что делает меня…

— Царицей, — закончил Тесей. — Ну и ну. Похоже, щеночек умеет кусаться. Спокойной ночи, ваше величество.

Он отвесил мне низкий поклон, развернулся и, посмеиваясь, ушел. Дойдя до конца коридора, расправил плечи и вновь сгорбился, готовясь предстать перед афинянами — образец скорбящего сына и наследника.

Предоставленная самой себе, я открыла дверь и зашла в покои. Надеялась, что их убранство будет лучше большей части дворца, но ошиблась. Мне предоставили одну большую комнату с двумя маленькими смежными. Я во все заглянула, притворила двери и в ужасе опустилась в небольшое кресло. Тут не было уборной.

Кто-то нерешительно постучал.

— Войдите, — разрешила я.

— Госпожа, — Кандакия застыла передо мной, нервно сцепляя и расцепляя ладони.

— Здесь нет туалета, — убитым голосом сказала я. — Как быть?

— Идти в общественный, — ответила служанка. — Как крестьяне.

— Но я не крестьянка. Я царица.

— Но царица чего? — заметила она, и мне на мгновение почудилось, что рядом со мной мама. Щеки Кандакии вспыхнули. — Прошу прощения за вольность, ваше величество. Сегодня я уже ничего поделать не могу, кроме как раздобыть какое-нибудь приспособление.

— Приспособление? — подняла я брови. О чем она? Не установит же она водопровод.

Кандакия повторила нервный жест руками и наконец сдалась:

— Ведро, моя госпожа. Так у вас хотя бы будет подобие уединения.

Я воззрилась на нее, пытаясь осознать сказанное. Затем, поняв всю нелепость ситуации, начала смеяться. Немного истерически. Если бы служанка подхватила мой смех, мы бы хохотали до упаду. Но она этого не сделала. Сложив руки на груди, Кандакия терпеливо смотрела на меня, словно это не ситуация смехотворная, а я расшалившийся ребенок, которому приходится потворствовать. По этой причине смех мой оборвался, и я почувствовала себя еще более нелепо, чем раньше.

— Где мы будем спать? — спросила я.

Мы осмотрели комнаты и в одной из смежных нашли кровать среднего размера, а в другой — маленького. В комнате с меньшей кроватью было окно, выходящее на море.

— Можешь спать там, — указала я на комнату побольше.

Кандакия отрицательно мотнула головой.

— Я буду спать здесь, моя госпожа. Так будет уместнее. Кроме того… — Она умолкла, не досказав начатого.

— Кроме того? — побудила я ее продолжить.

— Теперь вы не всегда будете спать одна.

На миг мои мысли странным образом скакнули к сестре, с которой я всю жизнь делила комнату. Но потом я осознала смысл слов Кандакии и залилась краской.

— Ох. — Я отвернулась.

Не ожидала, что это будет так: в крошечных нечищеных комнатушках с грязными стенами, практически в присутствии Кандакии, отделенной от нас хлипкой стеной.

В дверь снова постучали, на сей раз решительнее. Это мужчины принесли наши сундуки. Кандакия вытащила самые необходимые для сна вещи, проводила меня в комнату побольше и, выйдя, закрыла за собой дверь. Я так устала, что просто рухнула в постель. Перед тем как провалилась в сон, мелькнула мысль: завтра нужно сделать в моей комнате алтарь. Мы молимся одним божествам, но мне не хотелось, чтобы мои молитвы услышали афинские жрецы.

ТРИФОН

«Царь умер! Да здравствует царь!» — желали мы здравствовать Тесею, причем вполне искренне. Перспектива иметь царем Ипполита была куда хуже.

Старый Эгей не был ни умным мужчиной, ни мудрым правителем. Он не перетруждал себя управлением царством. Позволил приворожить себя колдунье Медее. И «колдунья» — это еще мягко сказано. Мы все видели, как она жеманничала перед ним и строила ему глазки, хотя он годился ей в отцы. А когда думала, что на нее никто не смотрит, закатывала глаза. Эгей сглупил, приняв ее во дворце. Он был дураком и отвратительным царем. При его правлении Афины уж точно не процветали.

И все же при Эгее мы знали, чего ожидать. Им можно было управлять. Его можно было контролировать. Он был примитивным человеком с примитивными потребностями и желаниями. Не добрый, но и не жестокий из-за врожденной лени. Мы не процветали, а выживали. Впрочем, не будем кривить душой: кое-кто и процветал.

Я понял, что дела плохи, при первом взгляде на Тесея. Если хотите знать мое мнение, хотя высказать его будет изменой, я не верю, что он сын Эгея. Если его мать и сказала ему так, то она солгала. А Эгей к его появлению уже впал в старческое слабоумие. Не имея наследников, он много лет назад всей Аттике заявил, что если женщины родят сына через девять месяцев после его посещения, то тот должен явиться во дворец. За сорок лет не пришел ни один.

Тесею ничего не стоило изображать из себя долгожданного сына и наследника престола. И не просто наследника, а того, кому гарантированно перейдет престол. В Афинах мы живем особняком, сами по себе, и не слышали сказаний о Тесее, хотя и знали, что он друг Геракла и прибывший с ним юноша, Ипполит, — сын царицы амазонок. С последним тоже какая-то темная история. Я попытался разглядеть в Ипполите лучшее, ведь мальчик не в ответе за деяния отца. Обращался к нему пару раз, призывая поучаствовать в организованных для молодежи дебатах. Но, угрюмый и спесивый, Ипполит ясно дал понять, что радость ему приносит лишь верховая езда, и, поскольку мои дни на лошади остались в далеком прошлом, обсуждать нам больше было нечего.

Не знаю, как Тесей объяснил Эгею то, что, повзрослев, не предстал перед ним во дворце, а столько лет бродил по свету. Меня этот момент сильно смущает. Моя вина, что я не стал деликатничать в этом вопросе, а прямо высказал свои сомнения. Возможно, с годами поглупел не только Эгей.

Так или иначе, но Эгей признал Тесея. И тот, став принцем, перво-наперво вознамерился перестать платить дань. Это его решение я принял близко к сердцу, поскольку много лет назад сам лично обговаривал детали трибутской системы с Миносом. Миносом, который по-прежнему царит на Крите. Его советники не обладают такими широкими полномочиями, какими меня наделил Эгей. Однако, заимев от своей жены троих, а то и четверых детей, Минос в итоге оказался в одинаковом с Эгеем положении: без наследника — и нашел выход в том, чтобы принять под свое крыло кукушонка Тесея в качестве мужа единственной оставшейся в живых дочери. Вот так перевернулся мир, просто встал с ног на голову.

Но это я забежал вперед. Как я уже сказал, для начала Тесей решил упразднить систему дани, и Эгей поддержал его план, позабыв о тех холодных зимних днях, когда годы назад афиняне умирали из-за недостатка пищи и топлива. Кутаясь в протертые до дыр меха, мы с Эгеем отправились на Крит, чтобы заключить с Миносом соглашение. Минос предоставлял нам деньги, а мы взамен — девушек и юношей, для которых нет работы в Афинах и которые в случае надобности смогут поднять на Крите мятеж. Минос мне понравился. Перед нашим уходом он отвел меня в сторону.

— Послушай, Трифон, — сказал он мне с улыбкой, по его мнению, дружелюбной, а на самом деле напоминавшей оскал, — при моем дворе всегда найдется место для таких амбициозных молодых мужчин, как ты. — Это, конечно, неприкрытая лесть. Я и тогда уже был немолод.

— Благодарю вас, ваше величество, но я храню верность своему царю, — ответил я что-то в этом духе. В Кносском дворце я выглядел не лучшим образом, но дома, в Афинах, где этого не видел Эгей, носил роскошные и дорогие одежды. От зоркого взгляда Миноса на Крите спрятаться будет негде.

Как бы то ни было, Эгей умолчал обо всем этом, когда Тесей вызвался занять место одного из трибутов. Он был среди них как гнойный палец на руке, от которого страдала вся пятерня. Я бы придумал план получше, но зачем? Я бы послал на Крит юного Ипполита. Пусть рука у него не так тверда и опыта меньше, но боец он хороший. А не вернись он, Тесей заделал бы другого наследника, без — как бы это сказать помягче — недостатков нынешнего. Но моего мнения не спрашивали. Тесей отбыл сам.

И тут я совершил вторую ошибку. Мне не нужно было видеть паруса корабля, чтобы знать, как развернулись события на Крите. У меня свои информаторы. По причине этого я знал, что Тесей победил Минотавра, заткнул за пояс Миноса и возвращался в Афины с критской принцессой под мышкой (хотя тут полученная мной информация была сумбурной, и какое-то время я думал, что Тесей умудрился увезти не одну, а обеих сестер, что все равно не повредило бы его репутации в глазах отца). Но я не хотел, чтобы Эгей знал, какими источниками на Крите я располагаю, поэтому придержал сведения. И в результате услышал, что Эгей бросился со скалы и разбился насмерть, поверив в смерть Тесея.

Говорят, старые мужчины уподобляются старым женщинам, в то время как старые женщины просто становятся старухами. В моем случае это чистая правда. Я заливался слезами из-за мерзавца Эгея, хотя, Зевс знает, Эгей не проронил бы из-за меня ни слезинки. Но хоть кто-то о нем поплачет. Колдунья вряд ли потеряет сон из-за случившегося, а уж Тесей с Ипполитом — и подавно.

* * *

Тесей проявил достаточно уважения. Он в мельчайших подробностях расписал мне и другим советникам свои планы насчет Афин. Впрочем, наше мнение его не интересует и с намеченного курса он не свернет. А мы все настроены категорически против задуманной им «демократии». Власть народа? Тесей что, не видел своих соплеменников? Большая их часть — глупцы и невежды, которых волнуют только они сами и их низменные желания. Они хотят, чтобы ими руководили, говорили, во что верить, какие налоги платить и что они с этого получат. Отдать власть народу — все равно что отдать власть жрецам. Я предупреждал Тесея об этом в те первые дни, когда думал, что он искренне интересуется моим мнением. Позже, осознав ситуацию, я просто улыбался и вежливо кивал. Мы с ним вообще крайне вежливы друг с другом, Тесей и я.

В утро моей первой встречи с критской принцессой я предавался мечтам о том, чтобы покинуть дворец и удалиться из города в свой сельский дом, где над холмами горят закаты. Помешивал ложечкой мед на фоне гвалта за спиной: юноши забавлялись какой-то игрой, в которой были задействованы ножи и стол. Лезвия вновь и вновь входили в дерево, парни радостно или насмешливо кричали, а у меня от этого раскалывалась голова. Я хотел бы потешить себя надеждой, что, будь Эгей жив, они вели бы себя скромнее, но это не так. Дворец превратился в медвежью яму, где главным медведем был Ипполит. Дружки скандировали его имя, били себя кулаками в грудь либо по столу, а потом вдруг резко заткнулись. Я заинтересованно поднял взгляд. Наверное, Тесей зашел в зал, ведь только он мог обуздать молодняк. Хотя я не понимал, зачем ему это, пока не увидел принцессу.

Принцесса. Очень красивая, с огромными синими глазами и белоснежной кожей. Она оглядывала зал, и на ее лице отчетливо читался испуг. Принцесса была единственной девушкой в зале. На губах рядом стоявшего Тесея играла легкая улыбка. От него она поддержки не дождется. Зачем он привел ее сюда? Даже Эгею хватало ума держать Медею в своих покоях, а она не была ему женой.

— Ипполит, — позвал Тесей. — Хочу представить тебя своему сыну, — сказал он принцессе.

Я попытался взглянуть на привычный мне зал глазами прибывшей девушки. С полсотни мужчин сидят на поставленных рядами скамьях перед столами с едой. Одежда их разнится: от простых хитонов до полного обмундирования. И все они в открытую пялятся на принцессу. Ножи застыли в воздухе с подцепленными кусками мяса, в которые должны были вонзиться зубы. Два парня замерли посреди противоборства на руках и не знали, расцеплять ладони или нет.

Тесей повел бедняжку принцессу в угол зала — ну, по крайней мере, он собирался ее знакомить не с теми, кто боролся на руках, а с Ипполитом. Высокий и стройный, тот стоял, прислонившись к стене. От Тесея парень перенял четко выраженные скулы и кривизну губ. Однако ярко-синие глаза добавляли его лицу привлекательности, чего был лишен Тесей, и телосложением он был поизящнее.

— Моя госпожа, позволь представить моего сына, Ипполита.

Федра качнула головой.

— Рада познакомиться с тобой, Ипполит.

Мальчишка фыркнул, приподняв губу в деланом отвращении, однако полуоскал не испортил его красивого лица.

— Госпожа, — протянул он, — и я рад знакомству…

Тесей опустил ладонь на плечо сына и мягко сказал:

— Ипполит, Федра — моя жена.

— Тогда тебе не повезло, — отозвался тот.

Федра ахнула, и несколько парней засмеялись. Один из тех, кто боролся на руках, даже заржал как конь.

— О, лично против вас я ничего не имею, госпожа, — распахнул свои синие глаза Ипполит и манерно отвесил ей учтивый поклон. — Уверен, вы само очарование. Я не поддерживаю институт брака как таковой.

— В самом деле? — голос Федры слегка подрагивал.

— Боюсь, после смерти матери Ипполита мы слишком долго пробыли вдвоем, — проговорил Тесей, не убирая ладони с плеча сына. — И, как ты знаешь, лишь недавно прибыли ко двору. Возможно, его манеры еще немного грубы.

Федра молчала, и никто не приходил ей на помощь. Наконец она выдавила:

— Почему ты против брака? Вскоре ты и сам достигнешь брачного возраста.

— Как и моя мать, я поклялся служить богине Артемиде, — важно заявил Ипполит.

— Богине-девственнице?

— Именно. Но не только. Она к тому же богиня охоты и природы. Покровительница целомудрия и всего живого и прекрасного на земле.

Атмосфера в помещении странным образом изменилась. Казалось, в зале, полном мужчин, с Тесеем, не убиравшим ладони с плеча сына, остались только двое: Федра и Ипполит.

— Возможно, с возрастом ты переменишь свое мнение, — заметила Федра, хотя у самой личико было совсем юное, — и найдешь в своем сердце место и для Афродиты.

— Афродиты? Богини плотских утех? Пф-ф-ф! — Ипполит грохнул кулаком по столу.

Мужчины вокруг поддержали его одобрительными криками.

— Мы живем охотой, не так ли, друзья? — воззвал он к ним.

— Охотой! — громогласно подхватили они и вторили этому крику несколько раз так, что аж стены тряслись.

— Достаточно! — осадил всех Тесей. — Охота — это прекрасно, но Федра права. Она напоминает вам, что есть и другие боги, которым нужно служить. Например, Афине, покровительнице нашего чудесного города. Нет, Ипполит, — Тесей поднял палец, останавливая сына, уже открывшего рот для возражений, — я не потерплю ни слова против Афины. Нам необходимы ее мудрость и ее мощь, дабы Афины достигли того величия, которого заслуживают. Ты не видел Крит, иначе знал бы, насколько мы отстаем. Быть может, однажды царица Федра опишет тебе свой великолепный город-государство. Пока же я вижу, что принесли ее завтрак, а меня ждут дела.

Тесей поклонился и совершил, наверное, самый неблагородный поступок со времен похищения матери Ипполита — покинул зал.

Федра озиралась, застыв на месте. Подле нее стояла служанка с маленькой чашей йогурта. Принцессе следовало бы сесть рядом с принцем, ее пасынком, но она не двигалась.

Я подумал, что привести сюда девушку для знакомства с таким грубияном было глупостью, но меня очень удивила реакция Ипполита. Он смотрел на Федру расширившимися глазами и, похоже, вспотел. Не знай я его хорошо, решил бы, что он очарован ею. Интересный поворот.

Ипполит неохотно повернулся к принцессе спиной. Она отпрянула, испытывая явное отвращение. Воспользовавшись выпавшей возможностью, я ногой подвинул свободный стул рядом с собой. Почувствовав во мне дружелюбный настрой, Федра подошла и села. Служанка с йогуртом последовала за ней.

Поначалу мы говорили с принцессой о мелочах: о ее путешествии в Афины и о солнце, обласкивавшем город с ее приезда. Но постепенно наш разговор повернул к Эгею.

— Вы служили у него советником, так ведь? — спросила принцесса. — Он хорошо правил?

— Ах, моя госпожа, он правил как никто другой, — ответил я, наклонившись к ней. И не солгал. Я превозносил достоинства Эгея, рассказывая о выигранных им битвах, о его удивительной доброте к людям, о мудрости, проявлявшейся на суде.

Я позволил слезам увлажнить глаза и знаю, что Федра это заметила.

— Вы сказали об Эгее столько добрых слов. Мне жаль, что я его не знала.

— Благодарю вас, ваше величество. Он был хорошим царем. Возможно, не таким амбициозным, как некоторые, но хорошим правителем для нас, его людей.

— Надеюсь, о моем отце, царе Миносе, старшее поколение будет отзываться так же, — серьезно сказала принцесса. Ее глаза наполнились слезами.

Чудесно. Я на короткое мгновение накрыл ее ладонь своей и тут же отнял: моя грубая кожа казалась неуместной возле ее бледной пухленькой ладошки. Этот жест должен был восприняться как отеческий, а не как поползновения влюбленного старика.

Мы вернулись к светской беседе. Я попытался обсудить с Федрой ее дом, Крит и нового царя Афин, но она была слишком хорошо воспитана. И все же я подметил любопытную деталь: когда разговор зашел о Тесее, принцессу переполнил гнев. Сомневаюсь, что Тесей осознаёт, какое чувство в ней вызывает: глаза застит ее молочная кожа и потупленный взгляд. Тем не менее под спокойной внешней оболочкой таится истовая ненависть.

Когда я завел речь о Тесее, глаза принцессы сузились до щелок, ноздри затрепетали, а на щеках разгорелся румянец. Что ее злит? Его отношение к ней? То, что он увез ее из дома или что водворил сюда, не оказав должного уважения, приличествующего жене? Думаю, дело не только в этом. На Крите что-то произошло, нечто существенное. Я решил не только обратиться за информацией к своим осведомителям, но и завоевать доверие принцессы. В конце концов, враг моего врага — мой друг.

ФЕДРА

Первые десять ночей при афинском дворе мне хотелось одного — плакать. Я тосковала по Криту, и не только по родителям и сестре. Я тосковала по дворцу. Никакое мытье не помогало мне почувствовать себя чистой и избавить ноздри от запаха гнили и разложения, пропитавшего дворец.

Кандакия чувствовала то же самое. Она целыми днями на карачках отдраивала полы в наших комнатах, пытаясь оттереть щеткой грязь. Каждый вечер она облегченно вздыхала, но каждое утро пол снова покрывал тонкий слой земляной пыли, и ей приходилось драить по новой.

Тесея я не видела. Быть может, до него доходили слухи о том, как громко и часто я рыдаю. Да и вряд ли он хотел проводить со мной время. Но по Тесею я не плакала: не хватало еще тратить слезы на чудовище.

«Почему ты помогла ему, Ариадна?» — этот вопрос мучил меня, еженощно вертясь на кончике языка. Жаль, сестра не появлялась больше, чтобы я могла задать его ей.

Тем утром я вышла к Тесею на завтрак, поскольку выбора у меня не было. Тесей сказал, что хочет познакомить меня с сыном. Я и представить не могла, что он оставит меня с ним. Позже, уже в своей комнате, я пыталась решить, что из случившегося оказалось хуже всего. При критском дворе женщины завтракали вместе с мужчинами. Здесь явно заведено по-другому.

Я оказалась единственной женщиной в зале и чувствовала себя слабой и беззащитной. Но неожиданно Ипполит всколыхнул мою кровь, наполнил каждую клеточку тела энергией. Перед внутренним взором до сих пор стоит и терзает меня взгляд его ярко-синих глаз. Сказанные им слова крутятся в голове, не давая покоя разуму. Вечером я уснула с мыслями об Ипполите, и он приснился мне — не мужчина, кентавр, с торсом, переходящим в коня, которым он столь умело управлял.

— Он твой пасынок, — напомнила я себе, пробудившись. — Он сын Тесея, его радость и гордость.

Но я помнила, как он смотрел на меня, как бросал вызов своими лазурными глазами. Грозный и разгневанный, похожий на отца и отличный от него, истинный сын моря. Теперь он и мой сын, в то время как всего на пару лет младше меня.

Снизу раздались голоса переговаривающихся друг с другом женщин. Я выглянула в окно, но омытый лунным светом двор оказался пуст. Вернувшись в постель, я думала, что больше не услышу голосов, но шум не прекратился. Я сосредоточилась, попыталась вычленить из общей какофонии звуков хотя бы один голос и чем дольше прислушивалась, тем больше слов разбирала.

— В комнату Адраста одни не ходите. Только по двое. Всегда. Всегда только по двое.

— Дардан — извращенец и любит пускать в ход кулаки. Он побил меня за то, что я плохо застелила постель, но, клянусь, постель была идеальна. И с каждым ударом его глаза разгорались все больше.

— Мрит — тоже извращенец, но тебе больно не сделает. Наоборот, попросит побить его, словно он лошадь какая. Ему нравится притворяться, что ты властна над ним.

Услышав про последнего мужчину, я встрепенулась. Неужели есть и такие? Укутавшись в одеяло, я продолжала слушать наставления женщин друг другу. Некоторые плакали, не в силах говорить.

Я подтянула колени к подбородку и впервые после приезда в Афины вспомнила о трибутке, которой помогла вывести афинян из лабиринта. Так вот что она пыталась объяснить мне при нашем разговоре. Это удел обычных женщин, служанок. Они вынуждены убираться в комнатах мужчин и делать невообразимые вещи. Я сидела в кровати, слушая женщин, и только сейчас осознавала, что их участь гораздо хуже моей. К счастью, Тесей решил, что я его жена только на словах. Но зачем же он тогда привез меня сюда издалека, если не намеревался использовать так, как обычно это делают мужчины? Мне вспомнились крепкие мужчины в обеденном зале. Кто из них любит бить, а кто — быть побитым? И лучше ли оказаться со вторым? Пусть с кнутом ты останешься без синяков, но говорившая женщина права.

Ты все равно безвластна.

Я накрылась одеялом с головой, но отгородиться от голосов не удалось. Сведения эти, полезные им и помогавшие унять боль, ложились на мои плечи непосильным грузом, сминали меня. Я не вынесу столько чужой боли. Мне бы вынести свою.

Голоса звучали до самого рассвета, а потом потихоньку затихли. Почти проваливаясь в сон, я провела рукой по щеке и поняла, что мое лицо залито слезами. Говоривших я не знала, но они стали мне почти сестрами. Я разделила с ними их самые жуткие ночи и наутро проснулась намного мудрее.

* * *

Утром я поднялась и оделась. Служанка еще спала, и, предоставленная самой себе, я выскользнула из дворца и направилась к берегу моря. Мне хотелось выяснить, увижу ли я отсюда Крит — пусть даже крошечной точкой на горизонте. Нет, кругом одни только волны, с силой обрушивающиеся на берег.

— Эти воды вероломны. Надеюсь, ты не решила искупаться.

Вздрогнув, я повернулась и увидела за спиной не кого иного, как Ипполита. Уголок его губ изгибался в насмешливой улыбке. Свободно подпоясанная туника открывала взгляду мускулистый торс. Его кожа сияла золотом, словно он был сыном самого бога солнца. Столь явно обнаженное мужское тело я видела лишь на фресках. Вспомнился сон, где ровно в этом месте на торсе Ипполита его кожа переходила в шкуру коня, и я судорожно сглотнула. Я подумывала о том, чтобы искупаться и смыть морской водой с кожи грязь, но я ни за что не признаюсь в этом Ипполиту.

— Не вероломно ли называть их такими? Ведь ты потомок Посейдона? — спросила я, желая и ему мягко напомнить об обязанностях по отношению к богам, и свои мысли направить в более подобающее русло. Нельзя забывать о богах. Ипполит — мой пасынок, пусть это родство и кажется неподходящим и неподобающим, как мужская туника на хрупких женских плечах.

— Я говорил тебе, что поклоняюсь Артемиде. — Он высоко вскинул голову, его ноздри раздулись.

На секунду прикрыв глаза, я спокойно сказала:

— Я чту всех богов, особенно тех, от кого происхожу: бога солнца Гелиоса и…

— Мне плевать, от каких богов ты происходишь, — оборвал меня Ипполит и засмеялся над моим шокированным лицом.

— Если ты и дальше будешь пренебрегать богами, то они покарают тебя, — попыталась вразумить я его, не желая отступать так скоро.

— Ты и правда в это веришь? — спросил он, вращая что-то в руке. Приглядевшись, я поняла, что это кнут.

— Конечно, — твердо ответила я, не обращая внимания на вспыхнувший внизу живота огонь.

Однако Ипполит уже размашистым шагом шел прочь.

— Только одна богиня достойна поклонения и повиновения, и это Артемида, — бросил он через плечо. — Запомни мои слова: она защитит меня от всех остальных.

Меня бросило в дрожь от его непомерной гордыни, и в тот же самый миг на солнце набежало облако. Как будто мой дедушка Гелиос выразил Ипполиту свое несогласие.

НОЧНОЙ ХОР

Мы все — женщины Афин, откуда бы ни происходили.

Послушайте нас. Просто послушайте.

Берегитесь! Вокруг мужчины, которые причиняют нам боль. Мы не хотим, чтобы вы тоже прошли через это.

Алкестид взял меня насильно, когда мне было пятнадцать.

Я гожусь ему в матери, но…

Никогда, никогда, никогда не оставайтесь наедине с Диоскором.

Почему меня никто не слышит? Я хочу быть услышанной. Хочу, чтобы мне поверили.

Меня заставили.

Я не хотела.

И со мной это было.

И со мной.

И со мной.

Со мной тоже.

ФЕДРА

И вот лунный цикл спустя от богов по-прежнему ни намека на возмездие Тесею. Я почти не вижу его. И на берег не хожу — не оттого, что избегаю встреч с Ипполитом, а потому что погода изменилась и мне приятнее оставаться в своих комнатах, есть приготовленную Кандакией еду, спать или мечтать о возмездии.

Лежа в постели или преклонив колени перед алтарем, я воображала, каким будет отмщение богов. Каким образом я узнаю, что оно грядет, чтобы стать его свидетельницей, так же как была свидетельницей самого преступления? И сыграю ли я хоть малейшую роль в небесной каре? Мне представлялась оставленная мной в коридоре скрученная веревка, о которую Тесей спотыкается и ломает себе шею. Или не убранный вовремя протухший кусок пищи, которым он подавится и умрет. Подобные мысли я всегда сопровождаю тихими словами: «По воле богов». Какую бы форму ни приняла месть богов, меня устроит любая.

Вдруг пришло осознание, что я должна рисовать. Нельзя и дальше продолжать жить так, чувствуя себя тут ненужной и лишней. Надо оставить свой след и показать, что я здесь своя. Я опустилась возле сундука и вытащила краски. Пальцы задели маленький лабрис, но я сделала вид, что не заметила этого. Стоило же рукам коснуться ярких красок, как меня затрясло, и я поспешно схватила кисть. Почему женщины хотят вышивать, когда могут предаваться такой отраде?

Я застыла у стены, одной рукой держа кисть, а другой задумчиво подперев подбородок. Наносить краски еще не время, сначала надо подготовить стену, предварительно ее побелив. Я медлила не потому, что боялась быть пойманной за этим занятием, — просто боялась сделать что-то не так. Здесь стены неровные, грубее, чем на Крите, не отделанные до конца. Я не понимала, как быть. Может, нужно…

«Хватит, — осадила я себя. — Мне нужно всего лишь нанести на стену побелку. Такое по силам даже чернорабочему». Я подняла кисть и неуверенно сделала первый мазок.

А потом не успела оглянуться, как, подобно ласкающей младенца матери, любовно оглаживала стену кистью с краской. Я наслаждалась ощущением кисти в пальцах и текстуры стены под ней, точно музыкант, извлекающий из инструмента звуки новой мелодии. Я подчиняла стену своей воле, собственному видению и чувствовала себя богом, сотворяющим мир. Простое белое покрытие, сквозь которое все еще просвечивала поверхность стены, для меня равнялось шедевру.

Вскоре я поняла, почему подобное занятие поручали чернорабочим: для него требовалась большая кисть. Моя тонкая кисточка, идеальная для изображения людей или критских быков, в этом деле не годилась. Мужчина с широкой кистью и крепкими руками покрыл бы мою стену побелкой раза в четыре быстрее. Но меня это не волновало. Я красила упорно, не обращая внимания на ноющее запястье, пока тонкие белые мазки, идущие от самого центра, не покрыли всю площадь стены. Низ я закрашивала сидя на корточках, а верх — стоя на кресле. От паров краски кружилась голова, и я заканчивала начатое, ухватившись рукой за спинку кресла, решительно настроенная одолеть эту стену.

Наконец вся стена была покрыта. Покачнувшись, я спустилась на пол и взглянула на дело своих рук. Стена была неровной. Краска легла пятнами, неоднородно. Отчетливо виднелись следы кисточки. Но это была моя стена. Я решила ее покрасить и справилась. И это совершенно точно победа.

Теперь осталось придумать, как эту стену украсить. Об этом я еще не успела поразмышлять. Я могла бы начать роспись с критского быка, на котором уже набила руку, но не могла представлять его, не вспоминая нанизанное на его рога худенькое тело — эта картина до сих пор стоит перед глазами. Нет, нужна свежая идея. Надо показать, что я приняла новый дом. На ум пришел символ Афин — мудрая старая сова, ассоциирующаяся с богиней Афиной, но я не видела ни одной вблизи, поэтому вряд ли смогу верно передать глаза. Отец Тесея Посейдон, с трезубцем в руках, — слишком банально.

После долгих раздумий я решила изобразить море: бьющие о берег синие волны, залитые золотым светом солнца. Подходящий символ: Посейдон, отец Тесея, в паре с Гелиосом, моим дедом. Муж и жена, объединившие богов. Губы дрогнули в улыбке — вспомнился урок, который наш мастер фресок Алессандро давал своим ученикам, не зная о моем присутствии среди них.

— Не забывайте: вы художники, но творите вы для своих покровителей — тех, кто дает вам работу. А чего ваш покровитель жаждет больше всего? Само собой, быть превознесенным. Чтобы личность художника отошла на второй план, а на первом красовался он сам. Как этого добиться? Дать ему почувствовать себя важным. Они считают себя потомками богов. Так сделаем же их богами! Превозношение — в нем вся суть. И именно оно оплатит ваш ужин.

После его слов я внимательно осмотрела наш главный зал — во всем дворце я любила это место меньше всего, в то время как отец его обожал — и отметила мощь и силу критского быка. И в самом деле превознесение. А кого будут помнить дольше: Алессандро, гениального художника, нарисовавшего эти фрески, или царя Миноса, сына Зевса, которого олицетворяет критский бык?

Держа это в уме, я решила сделать акцент на море, а не на солнце в небесах. Возможно, моему супругу будет приятно напоминание о том, что его отец — владыка морей и океанов.

Нанесение красок дарило гораздо больше удовольствия, чем побелка стены. Я получила возможность сотворить собственный океан, изобразить его воды различными оттенками синевы, выделить волны мазками белой и черной краски. Получилось ли у меня передать воображаемый образ? Конечно же, нет. Между ним и реальной картиной зияла огромная пропасть, и, должна признать, я понимала это даже в своем крайне увлеченном состоянии. Но рисовала я с наслаждением, с головой уйдя в творческий процесс, пока уже не перестала различать, где я сама, а где моя работа. Без сомнения, любой человек принял бы меня за наивную дурочку, избалованную принцессу, играющую в художника. Позже я и сама так думала, глядя на стену в пятнах синей и белой краски, словно нанесенной наугад. Но во время рисования, с кистью в руке, я не играла. Я ощущала себя художником.

Я рисовала весь день. Когда я, довольная собой, закончила изображать воду, солнце опустилось уже низко. Холодный воздух напомнил о том, что скоро вернется Кандакия с ужином. И у меня для нее будет сюрприз, хотя она его не одобрит.

КАНДАКИЯ

Афинский дворец пугает меня. Радует то, что я уже немолода. Все служанки вокруг тихие, как мышки, и ходят чуть ли не на цыпочках. Они носят сандалии на плоской подошве, чтобы не привлекать внимания, и длинные рукава, чтобы скрыть синяки. Я сама не заметила, как последовала их примеру. И, что хуже всего, наконец покинувшая покои Федра тоже ведет себя очень тихо. Никто не обращается с ней как с царицей. Все ее просто игнорируют. Еду и воду ей приношу я, и большую часть времени мы сидим в наших комнатах.

Тесей не появляется. Федре, похоже, невдомек, что с каждым днем ее ценность и важность сходят на нет. Целыми днями она либо рисует свою картину — «фреску», как она ее называет, — либо молится, преклонив колени у маленького алтаря, который сложила в покоях. Дитя бы все изменило, но откуда ему взяться? Федра, наверное, единственная девушка, коротающая ночи в одиночестве. Кроме меня, разумеется, но я уже стара. Она же должна была стать тут царицей.

Однажды, набирая еду в общих кухнях, я услышала, что служанка упомянула имя Федры. Машинально вскинула голову, но тут же ее опустила, не желая привлечь внимания.

— Слыхали? Царица опять крутилась вокруг принца.

— Правда? — отозвалась другая женщина. — По-моему, великовозрастный юнец чересчур много молится.

— Он пока еще только молится, — заметила служанка помоложе, и у меня помимо воли сжалось сердце.

— Вы бы видели, как он на нее смотрит, — засмеялась та, что первой заговорила о Федре. — Вероятно, молится о прощении за то, что предает свою драгоценную Артемиду.

Женщины зашикали на нее, и я поспешила уйти. Говорить в таком тоне о богах, особенно олимпийцах, — навлекать беду. Все это знают. Не то чтобы они вмешивались в наши жизни, слишком занятые делами правителей городов. Но они могут ослепить одной лишь силой мысли. Пожалуй, мне тоже следует принести на наш маленький алтарь подношение.

* * *

По пути в наши комнаты я наткнулась на группу юношей, обступивших кого-то на полу. Сердце на миг остановилось: мне почудилось, я увидела кровавую плоть. Но это оказался их приятель, присевший над парой игральных костей, а за кровь я приняла его красную тунику.

— Ты снова проиграл, Отрей, — весело заявил он. — Богиня удачи по-прежнему на моей стороне!

За крупными спинами и плечами я плохо видела говорившего, но узнала его. А потом заметила еще одного человека в стороне от собравшихся юношей, и он тоже за ними наблюдал. Федра. У меня все внутри опустилось, когда Ипполит выпрямился и направился к ней, а его дружки молча расступились.

— Неужто это наша новенькая принцесса, — сказал он, приподняв пальцами ее подбородок.

— Царица, — возразила Федра, отступив от его руки.

Это было ошибкой, поскольку вокруг них уже сомкнулись мужские тела. Кто-то даже вскрикнул — должно быть, Федра наступила ему на ногу. Я лихорадочно озиралась, не понимая, что делать и к кому бежать.

— Царица, — повторил Ипполит, нахмурившись. — Или дура. Что, возможно, одно и то же. Последняя царственная особа, посетившая нас, также умом не блистала.

— Ты говоришь о Медее? — спросила Федра.

Он кивнул.

— Ужасная женщина. Знаешь, что она сотворила?

Даже я это знаю, хотя подобные вещи обычно не доходят до ушей прислуги. Желая отомстить своему мужу, Медея убила собственных детей. Ее должны были наказать, но дед Медеи, бог солнца Гелиос, перенес ее сюда. Старый царь Эгей принял ее, и рассудили так, что она находится не только под божественной, но и под царской защитой, несомненно заслуженной в постели Эгея.

— Не заблуждайся: отца, в отличие от деда, увлечь до потери рассудка не выйдет, — сказал Ипполит резко и ожесточенно.

— Увлечь? — поразилась Федра. — Я думала, Эгей проявил к Медее милосердие и гостеприимство.

Ипполит засмеялся коротким лающим смехом, сильно напомнив отца.

— Хочешь сказать, гостеприимно пригласил ее в постель? Пока она спит в царских покоях, глотку ей не перерезать.

Федра вспыхнула, и — с ее бледной кожей — запылало не только лицо, но и грудь.

— Я чем-то расстроил тебя, принцесса? — насмешливо протянул Ипполит.

Его друзья затопали и засвистели. Ситуация опять приобретала скверный оборот, и я вновь безнадежно принялась озираться.

— Что здесь происходит? — раздался еще один голос.

В моей душе встрепенулась надежда.

— Ипполит, надеюсь, ты тут не играешь в азартные игры? Ипполит! Где твой отец? — взревел голос, и толпа распалась.

Меня, словно крохотную птаху, отпихнул в сторону здоровяк с небрежно наброшенной на плечи львиной шкурой. Молодежь сбилась возле него, и мы с Федрой воспользовались всеобщей суматохой, чтобы ускользнуть порознь.

Случившееся мы не обсуждали. Я даже не сказала ей, что видела происшедшее.

* * *

В ту ночь, впервые с самой юности, я не смыкала глаз, слушая хор ночных голосов. Правда, услышать я хотела не имя Тесея. Меня интересовал Ипполит. В самом ли деле его преданность богине-девственнице настолько сильна, как он о том заявляет?

К утру я вынуждена была признать поражение. В то время как все его друзья поименно были названы обидчиками, насильниками и извергами, имя самого Ипполита так и не прозвучало. Но я видела, как он пожирает глазами Федру. Столь дикая страсть должна быть где-то утолена, и мне жаль служанку, которая некстати окажется на его пути.

МЕДЕЯ

Мы продолжали готовиться к побегу из Афин, но куда именно держать путь, не знали, и это больше всего тревожило Агнету. Она приступила к осторожным расспросам в кухнях и других местах, где обычно собираются женщины. Сама я не могла выказывать явный интерес. Такова теперь моя судьба: отдаваться на милость одному влюбленному царю за другим? Мне все равно, буду я жить или умру, но сказать это Агнете невозможно. Именно поэтому она собирает свои сведения, а я — свои, отправив Кассандру разузнать, как живется маленькой принцессе во дворце.

Первый вестник неприятностей на «Олимпе» — то, что принцесса не делит покои с Тесеем.

— Возможно, это признак уважения, — предположила Кассандра, принеся мне новость.

— Либо, — отозвалась я кислым тоном, — это знак того, что Тесей привез заложницу, а не невесту.

У Кассандры вытянулось лицо. Для той, кто ненавидит своего мужа, Кассандра временами страдает излишней романтичностью.

Я решила, что не могу более полагаться на соглядатаев. Кассандра сшила мне накидку: длинную, черную, с капюшоном, — это позволяло мне бродить по коридорам ночью, не привлекая внимания. Я походила в ней на летучую мышь, и мне это нравилось.

Летучая мышь — создание ночи. Ночами я тенью, тихо и незаметно, скользила по дворцу. Слушала и смотрела, что происходит за дверями и окнами. Услышанное и увиденное приводило в отчаяние. Старики и юноши — все как один, независимо от положения — использовали женщин и издевались над ними, словно те лишь инструмент для их удовольствия. Так называемых «достойных» женщин во дворце нет. В отличие от других дворов, в афинском нет царицы со свитой, как нет и состоятельных жен советников царя. Женатые мужчины заботливо держали своих супруг дома, вдали и в безопасности, а также затем, чтобы те не знали, чем их мужья занимаются во дворце.

И в эту пропитанную ядом атмосферу попала Федра, подобно редчайшему цветку на бесплодной вершине горы. Я наблюдала за ней, любопытствуя, что она будет делать.

Мне даже показалось, что она выживет. Вечно занятый Тесей не обращал на нее никакого внимания. А ведь мы с ней оказались в одинаковом положении — не удержалась я от сравнения. Меня Тесей тоже не искал, хотя находил время для каждого подданного. И слава богам (если они есть), ведь найди он меня — убил бы.

* * *

Новость дошла до меня быстро. Из всех героев, объявлявшихся в Афинах, Геракла я хотела видеть меньше других, не считая Ясона, конечно.

Забавная штука: в Греции в слово «герой» вкладывается совершенно иное значение. Если ты спасешь тонущего ребенка, тебя назовут хорошим человеком, спасителем, тем, кого все хотят знать. Если же ты дитя бога, со здоровенными мускулами и коварным умом, совершающий подвиги не ради других, а ради себя, ты герой.

Разумеется, эта логика применима только к мужчинам. Женщина, произошедшая от богов, — всего лишь хорошая женщина либо колдунья. Что же нужно совершить, чтобы стать героиней?

Геракл — жалкое подобие мужчины: ни изощренности, ни мозгов. Непонятно, что общего может быть между ним и Тесеем, пока не осознаешь: друзьями они стали не из-за схожести черт, а потому что Тесей способен водить Геракла за нос, точно призового бычка, а тот слишком туп, чтобы видеть происходящее. Более того, Тесей использует репутацию буяна и воспетые смелые подвиги Геракла как удобное прикрытие для своих худших побуждений и планов. Тесей ни в чем не виноват, о нет, это Геракл сбил его с пути. Эти два шута однажды похитили принцессу Спарты, еще совсем дитя. Уморительная история для всех, кто ее слышал, вот только сказители в своих песнях умалчивают о том, что Тесей получил за девушку приличный выкуп.

Несмотря на это, Геракл Тесею в Афинах не нужен. Так случилось, что в одну из своих ночных прогулок по дворцу я оказалась возле покоев Геракла и подслушала их разговор.

— Можно подумать, ты мне не рад здесь, — прогрохотал зычный голос. Геракла, естественно.

— Как ты можешь такое говорить, Геракл? Ты же знаешь, я всегда тебе рад. Просто сейчас очень занят. — Сухой ледяной тон Тесея, слишком «благородного», чтобы повысить голос.

— Замыслил что? — оживился Геракл. — Обожаю тайные планы.

Я прижалась к стене и слушала, забавляясь в душе. Если Геракл будет во всю глотку орать о планах Тесея, то зря я вообще сюда пришла: могла бы слушать их разговор в своих комнатах.

— Не сказать, что тайные, и не совсем планы. Политическая… задумка. Послушай, друг мой давний, такое не по тебе. А у меня задуманное много времени не займет. Почему бы тебе пока не отправиться совершать подвиги, а я дам тебе весточку, когда закончу с делами.

— Ты про «демократию», о которой все шушукаются? Про передачу правления народу? По моему мнению, это чушь несусветная.

Я закусила губу, чтобы не расхохотаться. Если уж Геракл критикует твой политический план, возможно, пора его пересмотреть?

— Это не чушь. Цари и царицы, произошедшие от богов, — вот чушь. Только без обид, дружище, — поспешно добавил Тесей последнюю фразу.

Воображение сразу нарисовало Геракла, сжавшего в кулаке свою огромную дубину[7]. Он крайне серьезно относился к своему происхождению. Если верить сказителям, оно было бичом всей его жизни, ведь богиня Гера продолжала истязать его за то, что он незаконнорожденный и самый любимый сын ее мужа Зевса. Беды и мучения принесли ему вовсе не смертные мужи и мужья, которых за все эти годы Геракл так или иначе задел.

— А разве ты не потому у власти, что сам потомок бога, Тесей? И тоже без обид, дружище, — поинтересовался Геракл, проявив степень разумности, коей я и представить не могла у него.

— Пока правлю я, но, по моему плану — вы зовете его «демократией», — нам нужны у власти мужчины: сильные мужи, умные мужи, сведущие мужи.

Геракл хохотнул.

— Сильные и умные мужи, которые случайно окажутся потомками богов. Для меня твой план слишком тонок, Тесей. И верится мне, что ты по-прежнему будешь у власти, когда установишь свою демократию. Но я хотел обсудить с тобой кое-что еще. Слышал, у тебя тут, во дворце, парочка пленниц царской крови, тоже, возможно, произошедших от богов.

— Ты говоришь о критской принцессе?

— О ней самой. Я  видел ее мельком, когда был с Ипполитом. Почему она не ужинает с нами? Я слышал, она твоя жена.

— Не смеши меня, Геракл. Она еще ребенок и здесь для того, чтобы Минос не выкинул какую-нибудь глупость, пока я не навел в своих войсках порядок. — В голосе Тесея прорезалось раздражение.

— Но ты женился на ней. — Недовольство друга, видно, Геракла не волновало. Может, привык к вспыльчивости Тесея или к тому, что раздражал всех и всюду.

— Так и есть.

— Тогда почему ты не спишь с ней? Она вовсе уже не ребенок.

— Мне нужно многое распланировать, все обдумать. Мне некогда отвлекаться.

Я почти видела, как Геракл качает своей огромной головой, лохматой гривой напоминая льва больше, чем наброшенное на его плечи мертвое животное.

— Ты изменился, Тесей. Что ж, если не находишь времени переспать с ней, то не будешь возражать, если это сделаю я?

Раздалось шипение: Тесей взбесился, — и я сунула пальцы в рот, сдерживая смех.

— Ты в своем уме, Геракл? Я пытаюсь избежать войны с Критом, а не начать ее.

Последовала пауза. Представилось, как мужчина в львиной шкуре философски пожимает плечами.

— Ну ладно. Сойдут и служанки. У тебя тут их полно. И некоторые даже сами не против.

— Я знаю, — коротко отозвался Тесей.

— Там кто-то есть? — вдруг спросил Геракл.

Я замерла. Совсем расслабилась, потеряла бдительность.

Мы все застыли на мгновение. Я даже не смела дышать.

— Сквозняк, должно быть, — сказал Тесей. — Но, Геракл, ты сказал «пленницы». О ком ты еще говорил? Старшей критянки здесь нет.

— Какой еще старшей критянки? И одной-то достаточно. — Геракл снова хохотнул. Этот сам себя развлекал, где бы ни был. — Нет, — продолжил он, отсмеявшись, — я о колдунье из Колхиды.

Сердце в груди остановилось. Откуда он узнал, что я здесь?

— О чем ты? — не понял Тесей. — Медеи тут нет. Я знаю, что она околдовала Эгея, но после его смерти ее здесь не видели.

Оба мужчины помолчали, затем Геракл медленно заметил:

— Но ее не видели и нигде в другом месте. И, если уж на то пошло, не видели покидающей дворец.

— На что ты намекаешь?

— Да ни на что. Я говорю тебе то, о чем болтают за пределами Афин. Сначала она завлекла отца, потом — сына. Я прибыл сюда, ожидая увидеть ее восседающей на почетном месте. Не увидел.

— О боги, — присвистнул Тесей. — Полагаю, ей хватило ума уйти. Я не видел ее. И, разумеется, с ней не спал.

— Точно? — хитро спросил Геракл. — Я думал, ты поэтому не уложил в постель юную критянку. Предпочитаешь более зрелых женщин?

— И более смертоносных? Нет уж, спасибо. И потом, Коринф собирался объявить войну Афинам за то, что мы ее укрываем.

Мне хотелось сесть: ноги не держали, — но приходилось стоять. Слушать дальше было невыносимо, но необходимо.

— Ах да, слышал, Ясон все еще жаждет ее крови. Не могу его винить. Какое она имела право убивать его детей?

Мужчины судачат похлеще кухонных служанок.

— Возможно, она считала их и своими детьми, — обронил Тесей.

Геракл в ответ чуть не задохнулся от смеха. Его хохот сопровождался шлепками: он, видимо, хлопал себя по мясистым ляжкам. Когда Геракл, в восторге от шутки, начал уже задыхаться, я тихо ушла под его хрюкающий смех, хотя послушала бы, не скажут ли они еще что-нибудь про моего бывшего мужа. Все зациклились на убийстве детей. Причина не интересовала никого.

* * *

Следующим вечером я не приближалась к покоям Тесея: и без того привлекла к себе внимание. Здравый смысл подсказывал вообще не высовываться из комнат, а за сбором сплетен отправить служанок. А лучше — отправить их договариваться об отплытии из Афин.

Ничего этого я не сделала. Если бы мне пришлось искать тому оправдание, я сказала бы, что нуждалась в человеческом общении. Так оно, вероятно, и было.

Я выскользнула из своих покоев. Ноздри тут же заполнила вонь афинского двора — противный запах места, не видевшего ни солнечного света, ни уборки. Коридоры были пусты и тихи, обитатели дворца или спали, или творили свои делишки во тьме.

С покрытой капюшоном головой я шла по извилистым коридорам, следуя указаниям Кассандры. Не знала, что дворец простирается настолько далеко, его переходы щупальцами тянулись и тянулись вдаль. Тут стоял затхлый запах места, которым не пользуются. Я периодически смахивала перед лицом паутину. Мои комнаты удобно располагались возле покоев Эгея, но Тесей не проявил к жене подобной любезности. Не будь она столь юна, никогда бы не допустила такого положения дел. Ее отец командовал войсками!

Дойдя до нужных комнат, я глубоко вздохнула. Подслушивать под дверью не было смысла. Из покоев принцессы не доносилось ни звука, и из-под двери не пробивался свет факела. Царица легла спать. Наверное, она даже не отзовется. Тем не менее я не стала тайком пробираться в комнату, чтобы увидеть ее фреску, а подняла руку и постучалась.

За дверью раздался шорох шагов, затем она распахнулась. На меня воззрились две пары испуганных глаз. Принцесса даже не знала, что обладает привилегией проигнорировать стук в дверь непрошеного гостя. Я была разочарована. Ожидала большего от принцессы. Ожидала равную себе. Я отпихнула женщин в сторону и вошла в комнату. Повернулась к ним и скинула с головы капюшон. Всем своим видом я заявляла, что не таким, как они, меня судить. Однако их реакция оказалась неожиданной.

— Ариадна? — шагнула ко мне принцесса, вскинув руки. Секунду спустя она разочарованно их опустила. — Прости. Я приняла тебя за другую.

— Меня зовут Медея, — постаралась я сказать надменно. — Быть может, вы слышали обо мне.

Женщина постарше отступила, но принцесса успокаивающе положила ладонь на ее руку.

— Да, конечно. Мы с тобой кузины. Неудивительно, что ты так похожа на мою сестру. Зачем ты здесь и почему пришла в такой час? Тебя прислал Тесей? Или… — она умолкла, подбирая слова, — или кто-то другой?

— Я пришла потому, что хотела повидаться с тобой. — Ответ показался глупым даже мне самой, но, похоже, удовлетворил принцессу.

Немного поздновато до меня дошло, что я практически вручила в ее руки инструмент давления — возможность рассказать Тесею, где скрывается колдунья Медея. И все же — вероятно, самой темной частью своей души — я знала, что делаю. Возможно, я хотела даровать ей преимущество.

— Возвращайся в постель, Кандакия, — сказала Федра. — Я буду говорить со своей кузиной, — она обвела взглядом комнаты и поморщилась: — По возможности наедине.

Служанка недовольно поджала губы, но послушно кивнула и удалилась к себе.

Федра присела у стола в главной комнате и жестом пригласила меня присоединиться. Я тоже села, и мы уставились друг на друга. Никто из нас не желал прерывать молчание первой. А с возрастом становишься гораздо терпеливее.

— Зачем ты хотела повидаться со мной? — спросила Федра.

— Ты моя кузина и новоявленная царица Афинского дворца. Разве этих причин недостаточно? — увильнула я от ответа.

— Достаточно, — продолжила она с вежливой улыбкой хорошо воспитанной юной особы. Когда-то, наверное, и я так улыбалась.

— К тому же, — мой тон невесом и легок, подобно выпущенной из клетки птице, — я верю, что ты не расскажешь Тесею о нашей встрече. И вообще ничего не расскажешь. В конце концов, мы семья.

Ее лицо полыхнуло яростью.

— Я не веду разговоров с Тесеем.

Я мысленно улыбнулась. Не знаю, зачем пришла к ней, но уж точно не из соображений семейственности. Однако внезапная и интригующая потеря самообладания той, кого с младых ногтей учили держать себя в руках, дала мне желаемое. За этой вспышкой таилась история, а я скучала, и мне безумно хотелось развлечься.

— Почему ты здесь? — попыталась я спровоцировать новую вспышку гнева. — Думаю, в царях Греции у тебя недостатка не было. Ты могла выбрать кого-то другого. Почему же ты в этой глуши?

На мгновение Федра смутилась, вперив взгляд в свои руки. Затем подняла голову и пронзила меня пылающим взором.

— Уместнее вопрос: почему ты здесь? Что, если я ему расскажу?

И правда что?

— Не расскажешь, — улыбнулась я.

— Почему ты в этом так уверена?

Я обвела рукой ее комнаты.

— Мои покои лучше твоих, в то время как я не царица. Возможно, царь вознаградит тебя за информацию. Но мы обе достаточно хорошо его знаем.

Федра погрузилась в молчание. И на этот раз, не надеясь на то, что она заговорит первой, я поднялась и сказала сама:

— Уже поздно, и ты, должно быть, устала. Я хотела повидаться с тобой, чего, возможно, хотелось и тебе. Как-никак мы семья. Но я не вернусь, если ты того не пожелаешь.

Я накинула капюшон и затаив дыхание шагнула к двери. За спиной раздался тихий голос:

— Спасибо. Ко мне никто не приходит. Мне не с кем поговорить. Я… — принцесса осеклась. Уверена, она хотела сказать, что одинока. Ее простодушие поражало. — Пожалуйста, возвращайся, — поспешно закончила Федра.

Я понимающе кивнула и оставила ее покои.

ФЕДРА

За один этот день я пообщалась с большим числом людей, чем за все прожитое в Афинах время. После столкновения с Ипполитом меня раздирали негодование и страх. Как он посмел говорить со мной в таком тоне? Я царица и его мачеха. Нужно сказать Тесею: пусть собьет с него спесь. Но потом я вспомнила, с какой гордостью Тесей смотрел на приветствовавшего нас с берега всадника — своего сына. А поздней ночью меня навестила кузина. Друг ли она мне? Вряд ли. И все же что-то остановило меня от того, чтобы броситься к Тесею и рассказать ему о ней. Она ведь убийца! Зачем ее покрывать? Но и руки Тесея в крови.

Пусть боги карают Медею, а меня это не касается. Я неустанно делаю подношения всем известным и неизвестным мне божествам. И вскоре возмездие, ради которого я здесь, свершится.

О том, кто спас меня, я не думала. Да и не спасал он меня, а всего лишь отвлек парней и дал мне сбежать. Но вечером, когда я ждала возвращения Кандакии с моим ужином, вместо нее, постучавшись, явилась незнакомая мне служанка.

— Госпожа, ваше присутствие требуется в обеденном зале, — почти шепотом сказала она.

— Когда? — спросила я, запаниковав. Я не одета для выхода к гостям и не знаю, когда вернется Кандакия.

— Сейчас. — Служанка наклонилась вперед. — Об этом просил сам Геракл.

В этот момент второпях вернулась Кандакия. Пока я, потрясенная, молчала, она отослала служанку со словами, что царица скоро присоединится к трапезе.

Я незнакома с Гераклом, но наслышана о его подвигах. О них всем известно. До встречи с Тесеем Ариадна признавалась мне, что однажды отыщет его и выйдет за него замуж.

— А если он не захочет жениться на тебе? — поинтересовалась я. Даже для Ариадны подобное заявление было излишне тщеславным.

— Тогда я заставлю его этого захотеть. — Сестра надменно встряхнула каштановыми кудрями. — Я стану женщиной, приручившей убийцу льва.

Убийца льва. Укротитель коней-людоедов. Самый любимый сын Зевса. Геракла наделяли множеством эпитетов.

— Мы связаны с Гераклом родством, — помнится, сказала я Ариадне.

Сестра, повернувшись, уставилась на меня с недоверием.

— Он сын Зевса, а мы его внучки. Получается, он нам дядя, — пояснила я.

— У богов наверняка все иначе, — упрямо заявила Ариадна.

Я кивнула, хотя кому известно, как там, у богов, все устроено. Не счесть, сколько героев, добиваясь расположения моего отца, представлялись ему «кузенами».

— Божественное неоднозначно, — вздохнула я и поклялась посвятить алтарям больше времени в надежде, что на меня снизойдет понимание.

Теперь же Ариадна — супруга бога, а я томлюсь в одиночестве в Афинском дворце с сыном Посейдона, и никому нет дела до того, от кого я произошла.

Кандакия сноровисто облачала меня в хитон и делала мне прическу, пока я блуждала в мыслях. В последние дни, к несчастью, в моменты задумчивости мои мысли часто занимал Ипполит. Ариадна хотела приручить убийцу льва. Возможно, я могла бы стать той, кто приручит кентавра. «Нет, — осадила я себя. — Совсем забыла, что ты мачеха Ипполита? Не тебе его приручать. И не смей даже думать о подобном». Я ненавидела его отца. Но сын… Сын моложе и податливее. Вопиющих злодеяний, как отец, он пока не совершил.

Как жаль, что рядом нет Ариадны. Впрочем, будь она тут, меня бы здесь не было: я осталась бы на Крите. Просто мне хотелось… не советов, нет, — ее мнения. Хотелось знать, чего самого жуткого и безумного можно ждать, чтобы быть готовой к этому. Без сестры в качестве мерила мои собственные предположения и ответная реакция на предполагаемый ход событий кажутся мне неразумными. Припомнилась кузина с ее высоко поднятой головой и струящимися по спине длинными каштановыми волосами — у сестры такие же. Конечно, Медея гораздо старше Ариадны и по возрасту ближе к моей маме, но, может, я хоть с ней смогу общаться.

Я вскрикнула: Кандакия ткнула шпилькой в голову, промахнувшись мимо волос. Довольная, она кивнула и пробормотала извинения.

* * *

Когда я шла по коридору, руки слегка подрагивали, и я нервно оправила сначала горловину хитона, а потом подол. Никогда до этого я не трапезничала с афинскими придворными. Во всяком случае, как полагается. Разумеется, мама добилась того, чтобы мои манеры за столом были безупречны. Она самолично занималась мною. Но афинский двор сильно отличался от того, к чему я привыкла. Я видела, что придворные нанизывают мясо на кинжалы, и слышала, что на охоте они убивают животных из лука, а после едят мясо сырым.

Войдя в обеденный зал, я сразу увидела Геракла. Тесей казался высоким, но этот гигант возвышался над ним. Я считала Ипполита мускулистым, но руки Геракла — в обхвате с мою талию. Думала, что мужчины шумны, но с громогласно хохочущим Гераклом среди них возникло желание прикрыть уши. При моем появлении большая группа мужчин распалась, и я подошла к сидевшему в ее середине здоровяку.

— Геракл, — кивнула ему.

У него были волнистые волосы цвета наброшенной на плечи львиной шкуры. Интересно, он умышленно подчеркивал схожесть?

— Царица, — ответил он, учтиво склонив голову. Развернулся к Тесею и снова хохотнул. — Видишь, Тесей? Я говорил тебе, что присутствие дамы сдобрит ужин и будет держать нас в тонусе.

Шутки я не поняла, но улыбнулась. А еще узнала, что именно он спас меня чуть раньше, когда в коридоре мне досаждал Ипполит.

— Она не дама, — раздался за спиной знакомый голос, правда непривычно тихий.

— Достаточно, Ипполит.

Приструнил его не Геракл — тот гоготал, брызжа вином изо рта, — а Тесей, и лицо его было, по обыкновению, ледяным. Геракл, как известно, был его другом, но, судя по всему, Тесей предпочел бы, чтобы тот находился где угодно, только не в его дворце.

Мне указали, где сесть, за чем последовала одна из самых странных трапез в моей жизни. Я сидела подле Тесея, на неудобной деревянной скамейке. Тесей почему-то брал еду не правой, а левой рукой, из-за чего мы неловко сталкивались локтями. Это было чуть ли не первое физическое соприкосновение с человеком, который взял меня в жены, и, судя по тому, как он старался прижимать локоть к себе, оно было одинаково неприятно нам обоим. По другую руку от меня сидел Геракл, занимая мускулистыми бедрами добрую часть скамьи. Меня мотало из стороны в сторону: я то подавалась к Гераклу, чтобы не задеть локтем локоть Тесея, то отодвигалась к Тесею, чтобы Геракл рукой ненароком не опрокинул меня. Мне мрачно подумалось, что в комнату я вернусь с синяками. На скамье напротив Ипполит, видя мое затруднительное положение, ухмылялся тайком от отца.

— Скажи-ка мне, Ипполит, как тебе дворец теперь, когда твой отец стал царем? — спросил Геракл, перегнувшись через стол.

Я вздохнула, ощутив хоть немного свободного пространства.

— Не по нраву он мне, — дерзко ответил Ипполит. — Раньше у отца было больше времени и он многим интересовался. После возвращения с Крита он ни разу не прокатился со мной верхом.

— Недавно умер твой дед, — не удержавшись, воскликнула я.

Все трое повернулись и уставились на меня: Ипполит — возмущенно, Геракл — потрясенно, Тесей — удивленно, как будто вдруг заговорил доселе молчавший немой.

— Я почти не знал его, — буркнул Ипполит, — да и вообще не так давно узнал, что он мой дед. Необходимые траурные ритуалы я исполнил. — Он подхватил ломоть хлеба, сунул его в рот и яростно заработал челюстями, пережевывая его: без сомнения, чтобы избежать дальнейшего разговора.

— Да-да, людям необходимо оплакивать мертвых, — изрек Геракл, неодобрительно взмахнув куриным окорочком. — А мужчинам нужно объезжать кобылок. Не будешь практиковаться, Тесей, — потеряешь сноровку. — Он гротескно подмигнул, на случай если мы не уловили двусмысленность его заявления.

Я вспыхнула и отвела взгляд, но успела заметить, что слова Геракла вызвали у Ипполита схожую реакцию.

— Тут уж одно из двух: либо у меня уже есть сноровка, либо мне еще нужна практика, — раздраженно заметил Тесей, но тонкость его высказывания прошла мимо Геракла. — Как я повторял тебе тысячу раз, Ипполит, и тебе, Геракл, сказал это днем, у меня сейчас много более важных и насущных дел.

— Важнее объезда кобылок?

— Что может быть важнее езды верхом?

Геракл с Ипполитом заговорили одновременно, и Геракл опять покатился со смеху. Хохоча, он откинулся назад, и мне снова стало тесно и трудно дышать.

— Управление городом, к примеру. Продумывание новой системы правления, при которой все мужчины смогут служить своему городу, а город, в свою очередь, — им. — Тесей говорил четко и сжато и, оторвавшись от еды, посмотрел не на Геракла, а на сына.

— О женщинах ни слова, а, Федра? — ткнул меня локтем в ребра Геракл и загоготал над собственной колкостью.

Я выдавила слабую улыбку.

— Ты, Геракл, можешь сколько угодно шутить, но Ипполит должен отнестись к этому серьезно. При моей политической системе городом-государством будут управлять мужи, получившие власть по заслугам. Ипполит не унаследует престола, как я. Ему придется заслужить власть.

Не знаю, какой реакции Тесей ожидал на свои строгие слова, но, глядя на показушные зевки Геракла, Ипполит лишь закатил глаза.

— Мне не нужен престол, и я не хочу править городом. Я тебе это говорил. Я хочу служить Артемиде и ездить верхом. И, прежде чем ты что-то скажешь, — обратился он ко мне, — последним я непочтение богине не выкажу.

Вскинув голову, я посмотрела ему прямо в глаза.

— Я не собиралась ничего говорить. Мне совершенно неинтересно, чем ты занимаешься.

Ипполит зарделся и отвел взгляд. Геракл рядом со мной присвистнул.

— А она уделала тебя, Ипполит. Советую тебе попридержать коней, иначе глазом не успеешь моргнуть, как тебя самого обуздают. А тебе, Тесей, — добавил он, перегнувшись через меня, так что я чуть не упала со скамьи, откинувшись назад, — советую приглядеть за своей красивой юной женой.

Поднялся топот и свист, и я осознала, что разговоры вокруг нас смолкли.

— Пожалуй, мне лучше уйти, — проговорила я, опустив взгляд на руки.

Внезапно я слишком остро ощутила себя единственной женщиной в зале: изредка появлявшиеся служанки — не в счет. Я сцепила пальцы, вспомнив хор ночных голосов. Под ногтями еще осталась краска, и меня это каким-то образом успокоило.

— Ты останешься и закончишь трапезу, — велел Тесей жестким тоном, чем вызвал удивленный взгляд Ипполита.

— Мне кажется, ты не должен отчитывать жену, — неодобрительно сказал он. — Она не ребенок.

— Зато ты ребенок, — обрубил Тесей. — Хватит с меня твоих выходок. А ты, Геракл, всегда привносишь один только хаос. Скажи наконец, с чем тебе там надо помочь, и давай покончим с этим.

Теперь и на лице Геракла отразилось недовольство. Мы некоторое время ели молча, и воцарившуюся за столом тишину прерывало лишь чавканье. Однако без помощи Тесея Геракл явно не мог обойтись, поэтому вскоре начал описывать порученное ему испытание. Оратор из него был никудышный. Испытание включало русалку, возможно — сирену, а также смерть несчастного создания от рук Геракла. Я так и не поняла, зачем нужна его гибель, хотя Геракл упомянул неизвестное мне имя какой-то принцессы. Наверное, самый верный ответ таков: «потому что оно там».

Я представила себе бедное создание, его окровавленные внутренности в руках так называемого героя и не удержалась от вопроса:

— Почему нельзя просто оставить это существо в покое?

Лишь заговорив, я ощутила на глазах слезы. Поспешила вытереть их, но одна все же скользнула по щеке. Геракл потрясенно уставился на меня — великий герой, сраженный женскими слезами.

— Хватит, Федра, — одернул меня Тесей.

Я перевела взгляд на него. Он расплывался перед глазами, которые вновь застилала пелена слез.

— Но вы… вы говорите так, будто это создание — чудовище, — вырвалось у меня. Лучше бы я откусила себе язык. Я попрала все наставления и предупреждения родителей. Есть вещи, о которых не говорят вслух. В голове эхом пронеслись последние слова отца, сказанные мне перед отплытием в Афины. Я должна сохранять репутацию семьи. Нужно было молчать.

Поддержка пришла с неожиданной стороны.

— Отпусти ее, — произнес Ипполит.

Я посмотрела на него, от удивления перестав плакать.

— Правда, отец, отпусти ее. Она отужинала с нами. Пусть идет спать.

— Тогда проводи ее, нельзя отпускать ее одну в таком состоянии.

Ипполит кивнул и встал, отодвинув скамью назад. Сидевшие на ней ухватились за стол, чтобы не свалиться. Мне удалось подняться, не наделав столько шума: мясистым бедрам Геракла требовалось больше места, поэтому моя скамья и так была отодвинута от стола.

— Геракл, — учтиво качнула я головой гостю за столом. Мои родители пришли бы в ужас и от нарушения этикета, и от самого ужина, но я, по крайней мере, могла закончить его на достойной ноте.

Геракл кивнул в ответ, ему явно было не по себе. Расслабившись всей своей громадной массой тела, он придвинулся к Тесею. Мужчины принялись обсуждать, чем Геракла могут обеспечить Афины для его дальнего похода. Тесей отпустил меня и тут же выкинул из головы. Ипполит взял меня под локоть, и мы покинули зал.

Мы молча шли по коридору, и Ипполит продолжал бережно придерживать меня под руку.

— Спасибо, — поблагодарила я его, обретя контроль над своим голосом. — По пути сюда я потерялась. Очень любезно с твоей стороны предложить проводить меня.

Принц вспыхнул.

— Женщины меня не интересуют, — пробормотал он, но локоть мой не выпустил. — Я тут ни при чем. Зря вмешался.

— Но жизнь тебе дала женщина. Притом женщина, не жившая среди мужчин.

— Что такое ты говоришь о моей матери? — Ипполит уронил мою руку, его лицо исказилось от гнева. — Она поклонялась богине Артемиде, как и я.

Я поморщилась от его упрямства. Опять он за свое. Боги карали смертных и за меньшее.

— Замечательно, что ты посвятил себя Артемиде. Но есть и другие боги. Твой отец это понимает. Почему бы не умилостивить всех богов?

— Замолчи. Ты не царица. Зовешь себя ею, а сама ничего собой не представляешь. Вот моя мать была настоящей царицей. Она правила своими людьми.

— Ипполит… — начала я и приложила ладонь к животу.

Его привлек этот жест. Он скользнул взглядом по моему телу: груди, талии, ногам, — и его глаза расширились. Я почувствовала себя перед ним обнаженной.

— Я поклоняюсь одной Артемиде. Хочешь поклоняться таким прелюбодейкам, как Афродита, — на здоровье. Только мне путь не заступай, — прорычал Ипполит и зашагал прочь.

Я проводила его взглядом. Я никогда не встречалась с амазонками. В Критском дворце их не жаловали. Но я слышала истории о них — о неженственных женщинах. В период полового созревания они отнимают у себя одну грудь из убеждения, что лучше метко стрелять, чем кормить младенца. Они совершают набеги на соседние деревни и крадут маленьких девочек. Если же беременеют сами при непредвиденных и неприятных обстоятельствах, то девочек оставляют, а мальчиков относят тем матерям, чьих детей забрали, чтобы растить как своих родных. Они дикие и свободные, и я представляю, как бесновалась царица амазонок Антиопа, будучи похищенной и оплодотворенной Тесеем. Но в мою комнату Тесей не приходил ни разу. Так что меня вряд ли можно назвать ярой последовательницей Афродиты.

Дверь я открыла с высоко поднятой головой. Ипполит — всего лишь мальчишка, напомнила я себе, хотя голосок на задворках сознания шептал, что в таком случае я всего лишь девчонка. Но я замужняя женщина и видела жестокость, которую он, гарцуя на своем коне, может только вообразить. Что он знает о мире и о том, как в нем все устроено? Ответ: ничего. Ничего он не знает. Я иду по жизни с богами. Боги покарают Тесея за дела его, и я здесь для того, чтобы засвидетельствовать это. Так-то.

Я сразу прошла в спальню и стала разуваться. Ремешок сандалии натер болезненную мозоль, и, к своему ужасу, я сняла обувку вместе с полоской кожи. Я дохромала до постели, забралась в нее и уснула.

НОЧНОЙ ХОР

Когда Геракл в городе, любая женщина может пострадать. Навести свою мать, вызовись помогать на кухне и порежься разделочным ножом — сделай что угодно, чтобы не попасться ему на глаза.

Но кому-то придется ему прислуживать. Кому-то придется остаться.

Когда-то осталась я… Думала, неделю ходить не буду.

Он положил на подушку горсть монет. Я бы не взяла их, но мой сынишка болел.

Я рыдала. Рыдала так, что казалось, сердце не выдержит и лопнет. Он перевернул меня на живот, словно тряпичную куклу, и продолжил начатое. Геракл ненавидит женские слезы.

Удивительно то, что он настолько близок с Ипполитом. Будто дядя ему. И при этом Ипполит избегает женщин.

Разве это странно? Ипполит, может, с женщинами и не спит, а вечно торчит на коленях перед алтарем, но взгляд его то и дело следует за царицей. Зрачки его расширяются, дыхание учащается, словно он видит лань, которую жаждет убить. Он еще юн, его время придет.

Она тоже юна. Глупец Тесей взял в жены женщину, по возрасту годящуюся в любовницы сыну. Думаете, они?..

Еще нет.

Возможно.

Скоро.

Нам пока стоит тревожиться о другом — о Геракле.

Геракл. Надолго он не задержится. Хоть на том спасибо. Он никогда надолго не задерживается.

МЕДЕЯ

Подобно улью ядовитых пчел, дворец гудит от разговоров об Ипполите и Федре. В некотором роде это объяснимо. Дворец — место замкнутое, его обитатели питаются витающими в нем эмоциями и алчут драмы. Как думаете, почему о богах Олимпа сложено столько историй? Люди верят в подобную чушь. Я, разумеется, нет.

Ипполит — привлекательный юноша, а Федра — довольно красивая девушка, меж тем Тесей не уделяет ей ни капли внимания. Слухов было не избежать. Интересно, о чем бы болтали, если бы Тесей привез, как изначально задумал, прекрасную старшую сестру. Полагаю, ее бы он вниманием не обделял. Кассандра сказала, что Ариадну избрал в жены Дионис. Скорее всего, это выдумка, как и то, что мой дед Гелиос прислал за мной огненную колесницу, которая и отвезла меня в Афины. Удобная выдумка, не спорю, но вопрос в том, какая же за ней скрывается правда. Вероятно, Ариадна сбежала с каким-нибудь рыбаком или пьяницей.

Возможно, вымыслы об Ипполите и Федре так и остались бы вымыслами. Вот только Тесей вдруг возвестил, что отправляется в путешествие по прилегающей к Афинам Аттике.

Женщинам оставалось только гадать, в чем состоит план Тесея, втихомолку плакать и надеяться, что последующее за отбытием царя беззаконие будет подобно лихорадке при прорезывании зубов младенца: тяжело, но коротко. Тесей же проявил непростительную оплошность, оставив Афины не на седобородого мудреца или советника, а на милость Ипполита — вождя безумной молодежи.

Мне действует на нервы приверженность Ипполита Артемиде, очередной богине. В Греции и шагу не ступить, не наткнувшись на бога или богиню. Наверное, мне повезло, что я привлекла внимание героя, а не божества. Мой муж, Ясон, — правнук Гермеса. Столь отдаленное родство не стоит даже упоминания. Но Ясон кичился и им.

Никто не смог отговорить Тесея от опрометчивой идеи, хотя многие пытались. И вот теперь я смотрела из окна на то, как все жители дворца, кроме меня и моих служанок, высыпали на берег провожать царя.

Разношерстная команда моряков поднимала паруса. Афиняне. Их город назван в честь величайшей богини, а сами они похожи на бродячих собак. Одежды убогие, потрепанные, хуже того — грязноватые. Даже аристократы — и те выглядят так, будто слуги вместо горячей воды для ванн приносят им холодную морскую. В ногах толпы мельтешат шелудивые животные, дети, — может, тоже блохастые.

Процессия шла вразброд. Отставшие попытались поспеть за остальными, но махнули на это рукой и шагали вразвалочку, переговариваясь друг с другом, будто не царя в путешествие провожали, а так, прогуляться вышли.

— Если Тесей хочет этот сброд сделать достойными горожанами, то работы у него невпроворот, — заметила я Кассандре.

— А я слышала, что он хочет сделать Афины государством, равным Криту, — ответила она.

— Где ты это слышала? Кто тебе это сказал? — поспешно перефразировала я.

О своем многострадальном муже Кассандра обычно не говорила, но обожала потчевать нас историями о своих любовных похождениях с влиятельными людьми.

В этот раз она лишь выгнула бровь:

— Да вот слышала.

Приставать с расспросами я не стала. Толку давить на нее нет — она вообще замолчит.

Я вновь обратила взгляд к окну и увидела пробиравшуюся сквозь толпу критскую принцессу. Похоже, яркое солнце ее ничуть не тревожило. В отличие от нее, другие щурились и моргали. Эта деталь кольнула меня. Я тоже могу безболезненно смотреть на солнце. Фамильная черта? Если так, то она унаследована от нашего общего деда по материнской линии. Как быть тогда с моим недостатком веры в богов или отсутствием таковой? Я покачала головой и устремила взор на принцессу.

Мы молча наблюдали за тем, как афинский принц пробил себе путь к ней, растолкав всех плечами и мало заботясь о тех, кого оттолкнул. Жаль, я не слышала их разговора. Она подняла на него взгляд и улыбнулась. Он, откинув голову, громко расхохотался. В моих глазах он выглядел шутом, паяцем.

— Интересно, она хранит под подушкой его локон? — голос Кассандры сочился ядом.

— Она замужем за царем, — напомнила я мягко. — Да и какое тебе дело?

Служанка нахмурилась и промолчала.

— Чем Андрос занят сегодня? — поинтересовалась я.

При упоминании мужа лицо Кассандры привычно скривилось.

— Навещает мать, — коротко отозвалась она и упала в кресло.

Почему она вызвала у меня столь сильное желание ее уязвить? На меня так повлияли кровные узы? Или вид принцессы, такой красивой и беззащитной? Ипполит навис над ней, и я напряглась, заметив, что она тоже слегка подалась к нему и слушала его, приоткрыв губы.

— Когда мы покинем Афины? — неожиданно спросила Агнета.

Я удивленно взглянула на нее. Ей несвойственно ни влезать в разговор, ни критиковать меня, пусть даже полунамеком. В первую нашу встречу она была еще совсем ребенком, закутанным в слишком жаркие одежды для нашего теплого климата. Ясон привез ее как сувенир с дальнего севера — так далеко еще, наверное, никто не забирался. Тогда я впервые поняла, что мой муж вовсе не герой, каковым считается. Я просила его перед толпой мной же собранных людей и несколькими жрецами, чтобы девочка стала моей личной служанкой, и Ясон не нашел возможным мне отказать. Агнета считала меня доброй, но, будь я хоть чуточку добрее, к сегодняшнему дню отпустила бы ее на волю, собрала бы в обратный путь к семье, которую она не видела больше десяти лет. Однако благодарность сделала ее превосходной служанкой.

— В свое время. К чему спешка? — отозвалась я.

Агнета хмыкнула.

— Атмосфера напряженная, нехорошая. Пахнет бедой. Я это чувствую.

Я рассмеялась.

— Так ты что у нас теперь, прорицательница? Обычная атмосфера.

— Царь уезжает, оставляя за главного мальчишку. Всем не по себе, — возразила она.

— Радуйся, что я тебя не секу, — укоротила я ее спокойным тоном, предостерегая от дальнейших пререканий.

Следующие слова Агнета произнесла себе под нос. И все же я их услышала.

— Вы тоже чувствуете это. Потому и не уезжаете. Вам нравится хаос.

Я нахмурилась и сделала вид, что ничего не слышала. В конце концов, в ее словах есть толика правды. Я вновь устремила взгляд на принца Афин и принцессу Крита. Между ними что-то есть? Непонятно.

* * *

Ночью, тесно кутаясь в свою накидку, я опять направилась в покои Федры. Агнета, к счастью, не высовывала носа из наших комнат. Она в безопасности. Если же Кассандре вздумается прогуляться в такую ночь, как эта, то она идиотка.

Федра была готова к моему приходу. Она сама распахнула для меня дверь. Как и в прошлый раз, мы расположились за столом напротив друг друга, и она налила нам обеим вина. Первый осторожный глоток я сделала лишь после того, как Федра сама пригубила напиток. Вино не было отравлено, но отдавало рыбьей чешуей, поэтому я отставила свой кубок.

— Придворные болтают, что у вас с Ипполитом интрижка. — Слова слетали с языка со скоростью, которой славятся критские прыгуны через быков. — Это правда? Богам это будет не по нраву. — Я махнула рукой в сторону самодельного алтаря, занимавшего полстола, будто на полу для него места не нашлось.

Федра густо покраснела — такой румянец свойственен лишь нежной коже юных девушек. О ее вспыхнувшую грудь, наверное, можно греть руки. Даже завидно стало. Давненько я не краснела.

Я ждала ее ответа, но она ответила вопросом на вопрос:

— Это правда, что ты убила собственных детей?

— Так говорят. — Я порадовалась тому, что голос прозвучал ровно, в то время как сердце лихорадочно забилось — так всегда случается при упоминании моих детей. — Но я не понимаю, какое отношение это имеет к тебе и юному принцу.

— Почему? — не уступала Федра.

— Ты спрашиваешь: почему? — растерялась я.

Только вчера я молча гневалась, что никого не интересует причина. Верь я в богов, решила бы: это знак свыше — не желать того, чего не следует, ведь желание может исполниться. Я посмотрела на Федру. Ее румяное лицо было совершенно непроницаемо. Вряд ли принцессой двигало порочное любопытство. Но я в любом случае была не против ответить.

— Потому что я не понимаю. Они же твои дети.

Никто не понял. Мне захотелось, чтобы поняла она.

— Мне недавно рассказали одну историю, — медленно начала я, осторожно подбирая слова, — о царе с Востока, мудром правителе, которому две женщины принесли младенца. Обе объявили себя его матерями. Они просили разрешить их спор.

Лицо Федры просветлело. Ей, столь юной, нравилось слушать рассказы.

— И как он поступил? — спросила она.

— Сказал им, что разрубит ребенка надвое, тогда каждая сможет унести с собой половину младенца, — безо всяких прикрас, прямо ответила я.

— Но это дикость! — воскликнула Федра, тут же опомнилась, что уже давно ночь, и снова притихла. — Я слышала, они на Востоке ведут себя по-варварски. Как это восприняли женщины? Царь убил дитя?

Я помимо воли улыбнулась. Ее пылкость приятно удивила.

— Одна из матерей согласилась на его предложение забрать половину ребенка. В конце концов, так было бы честно. Другая отказалась и сказала первой забирать дитя целиком. Лишь бы он остался жив.

— А, так вот какова была задумка царя, — улыбнулась Федра, решив, что разгадала вложенный в историю смысл. — Настоящая мать отдаст свое дитя, пусть и будет страшно по нему тосковать. Самозванке же и убить ребенка не жаль.

Радуясь своей прозорливости, принцесса по-детски непосредственно захлопала в ладоши. У меня сердце сжалось в груди — моя дочурка тем же жестом выражала восторг, когда впервые коснулась пальчиками своего носа или впервые встала на ножки. Я мотнула головой, прогоняя воспоминания, и сосредоточилась на рассказе.

— Так говорят сказители, — согласилась я. — Царь отдал младенца той женщине, которая предпочла от него отказаться.

— Но ты не веришь сказителям, — подалась ко мне Федра.

— А другая женщина что, была дурой? Какая польза ей от половины мертвого ребенка? Везти домой изуродованный труп только из желания получить свою справедливую долю?

— Тогда в чем, по-твоему, истинный смысл этой истории? Возможно, женщина верила, что боги вмешаются и спасут ее дитя?

У меня вырвался короткий безрадостный смех.

— Я не верю в богов. А ты, значит, веришь?

Направляясь в эти грязные комнатки, я ничего особенного не замышляла. Хотела подразнить чуть-чуть принцессу, узнать сплетни, выведать что-нибудь полезное для себя. Воображала, как мы поиграем в стратегическую игру, так любимую стариками. В ней каждый передвигает пешки, пока один из игроков не будет побежден.

— Конечно, верю! — Голос Федры звонче, тоньше моего. Очередное напоминание о том, что я ровесница Тесея, а она ровесница его сына. — Не верь я в богов, — добавила она, — не была бы здесь.

— Не понимаю, — нахмурилась я. — Ты здесь потому, что вышла замуж за Тесея. При чем здесь твоя вера в богов?

Федра помолчала, затем произнесла:

— Не могу объяснить.

— Думаю, ты уже и так достаточно сказала. Но если хочешь, держи свои секреты при себе. — Я притворилась, что сделала глоток тошнотворного вина.

— Тесей — чудовище, — выпалила Федра, дав свободу давно сдерживаемым словам. — И я здесь по божественному плану, дабы засвидетельствовать заслуженную кару Тесея.

— Эта ночь принимает очень странный поворот, — заметила я больше себе, чем своей компаньонке. Кубок Федры уже опустел. Похоже, румянец на ее щеках вызывали не только мысли о чреслах Ипполита. — Мне все равно, что случится с Тесеем. Но позволь напомнить тебе, что ты находишься у него во дворце. Скажешь эти слова не тому человеку — и тебя убьют.

— Обычно я осторожна, — пробормотала Федра, опустив взгляд. — Но боги защитят меня, я в это верю. Тесей не герой, каким его все считают. Он убил моего брата.

— Твоего брата?

— Моего единоутробного брата, Миноса. Тесей говорит, что он был чудовищем, но это не так. Он даже не был вооружен.

— Миноса… Ты имеешь в виду Минотавра?

Федра кивнула.

— Его огромные рога — разве не оружие?

Она отвернулась.

— Ты не понимаешь.

— Не особо. — Хотя, кажется, начинаю понимать. — Выходит, Тесей убил твоего брата и ты прибыла в Афины, чтобы отомстить ему?

— Нет! — возмутилась Федра. — Не отомстить. Увидеть, как его покарают. Убедиться, что боги свершили должное.

Я покачала головой.

— Теология чересчур сложна для меня, царица.

Я встала, чтобы размять ноги, хотя комнатка для этого маловата. Осмотревшись, остановилась взглядом на настенной росписи. Я видела ее несколько недель назад, и с того времени Федра значительно продвинулась.

Сразу видна рука дилетанта. В Коринфе, где я жила с мужем, обитали довольно умелые художники. Никто из них не нарисовал бы подобного: нанесенные хаотичными мазками беспорядочные волны, почему-то не накатывающие на берег. Картина по меньшей мере неестественная. И все же было в ней свое очарование, заметное даже в тусклом свете мерцающего пламени масляной лампы: какая-то необузданная вера.

— Это ты нарисовала? — спросила я, зная ответ.

Федра кивнула.

— Да. Живопись — моя страсть.

— Что ж, ты полна сюрпризов.

Она поморщилась.

— Так почему женщина сказала мудрому царю разделить ребенка? И почему ты убила своих детей?

Я вздохнула.

— Потому что у меня нет твоей веры в богов. Потому что порой женщинам приходится брать дело в свои руки. Если Минотавр — твой брат, почему вы заперли его в лабиринте?

Мой ответ был не особенно вразумительным, но, похоже, удовлетворил принцессу. А вот мой вопрос заставил ее нахмуриться.

— Ты права. Отец сказал, что так будет лучше, а он сын Зевса. Я не знаю… — Федра умолкла, закусив губу. — Тебе известно, что тебя здесь ненавидят? Если Тесей найдет тебя, то убьет.

— Тесея здесь нет, — заявила я с напускной бравадой.

— Почему ты все еще в Афинах? Отчего не сбежала, не вернулась к отцу в надежде на его милость?

Хорошие вопросы. Пытаясь совладать с собой, я пристально рассматривала настенную роспись.

— У меня нет нужды сбегать. А почему ты сама не вернешься к отцу? Теперь, когда увидела афинский двор во всей его красе. О, я забыла. Ты хочешь увидеть, как осуществится возмездие, свершенное не тобой.

— Необязательно меня высмеивать.

Моя дочка в четыре года так же обиделась, когда я посмеялась над ее словами, что Коринф — лучшее место в мире. От воспоминаний сердце всегда пронзает болью, поэтому я редко позволяю себе подобное. Как юной принцессе удается задеть меня за живое?

Пока я размышляла, Федра продолжала говорить:

— Афинский дворец не отличается цивилизованностью, но мне здесь ничто не грозит. Я — царица. Однако переживаю за других женщин. За таких, как ты.

Я в ужасе повернулась к ней.

— Федра, нельзя так думать! Не думай так никогда! Ведь царская кровь не спасет тебя от комара, который запросто присосется к твоей шее.

Она покачала головой. Видно, не поверила мне.

— Тебе так кажется, поскольку ты пошла против богов и саморучно отомстила мужу. Ты без божественной защиты. Меня же боги защитят.

— Дитя, — смогла лишь сказать я в ответ.

Федра обиженно надула губки.

— Думаю, тебе пора уходить, — поднялась она.

— В самом деле, — кивнула я. — Спокойной ночи, царица. — У двери, не удержавшись, я обернулась: — Я не творила ничего из мести. По крайней мере, на этот счет моя совесть чиста.

Я выскользнула за дверь, не дав ей возможности оправиться от удивления и засыпать меня вопросами. Хотелось прямо в коридоре опуститься на пол и расплакаться. Хотелось рыдать, бить себя в грудь и выть, пока боги не услышат меня и не вернут в мои объятия любимых детей. Хотелось с высоко поднятой головой пройтись мимо всех насмешников, подобных Гераклу и Тесею, плюнуть им в лицо и сказать, что они ничего не знают и не понимают, они не матери. Пусть гнуть железо им и по силам, но вынести мою боль им невмочь.

Разумеется, ничего из желаемого я не сделала. Натянула низко капюшон и вернулась в безопасность своих комнат, где помимо прочего сорвалась на Кассандру и велела Агнете налить мне вина получше.

НОЧНОЙ ХОР

Мы живем во мраке. Кто ж знал, что порядок сохранял Тесей?

Мы в опасности в любой комнате. С любыми мужчинами. С тихими и шумными, с грозными и улыбчивыми. Не приближайся ни к кому из них. Не испрашивай позволения уйти. Просто уходи. Хотя бы к ночи.

Чем больше нас, тем безопаснее. Я помогу убрать покои твоего господина, если ты поможешь мне почистить одежду для верховой езды моего. Можно начать, как только они отправятся на охоту. Тогда мы управимся к их возвращению.

Когда я буду готовить ужин, добавлю в тушеное мясо снотворное. Сморенные, они уснут, едва дойдя до своих комнат.

Не полагайтесь на царей: они не позаботятся о нас. Мы сами позаботимся друг о друге. Мы выживем, несмотря ни на что.

А кто-нибудь позаботился о критской принцессе? Ее кто-нибудь предупредил?

МЕДЕЯ

Я снова отправилась к ней. Как было устоять? Меня тянуло к ней, как всемогущего Зевса — к женщинам. Манили разговоры о божественной каре Тесея. Я не верю в богов, но верит ли она? Федра действительно верит в какой-то божественный замысел или все это — игра, которой она прикрывает свои зловещие планы? Ни риск быть схваченной, ни боль от растревоженных ран, нанесенных принятыми в прошлом решениями, не перевесили желания узнать больше и понять.

Именно поэтому несколько ночей спустя я опять пробиралась по пыльным коридорам к тоскливым покоям принцессы. Федра сидела, уставившись на свою фреску. Я обрадовалась, что поблизости нет ее сварливой служанки.

— Царица, — сказала я.

— Царица, — отозвалась она, кивнув.

От любой другой я сочла бы это дерзостью.

— Зови меня Медея, — предложила я и прошла к креслу. Хотя «прошла» — громко сказано: в ее крохотных покоях не развернешься. Уже не первый раз пришла в голову мысль: кто додумался поставить здесь огромный обеденный стол, занявший большую часть комнатушки? Вероятно, никто. Просто тут нужен был стол и принесли первый попавшийся и ненужный. Об удобстве принцессы никто не позаботился. — Мы же кузины.

— Да, — согласилась Федра, — кузины. Возможно, наши матери были близки. Мне это неизвестно.

Сомневаюсь. Моя мать была самой старшей из пятерых детей, а ее — самой младшей. Правда, порой в таких случаях старшая девочка занимается младшей как своим ребенком, ну или питомцем. Возможно, моя мать растратила все свои материнские инстинкты на младшенькую. Интересная мысль. Приберегу-ка ее на потом, чтобы обдумать в более подходящее время.

— Медея… — произнесла Федра почти по слогам мое имя. В ее устах оно прозвучало скованно, как у мальчишки, которому по достижении совершеннолетия наставник разрешил обращаться к себе по имени. — Я хотела бы поговорить с тобой кое о чем. Ты слышала ночной хор?

Я непонимающе уставилась на нее.

— Певцов?

Она покачала головой и задумчиво свела брови:

— Я схожу с ума?

— О чем ты?

Федра расстроилась, и мне было жаль ее, и все же наш сегодняшний разговор нравился мне больше предыдущего.

— Я слышу, как по ночам плачут женщины, — призналась она.

— О, по ночам плачет множество женщин, — подняла и уронила я руку. — Дворец для нас — поле битвы. Советую тебе не выходить поздно вечером из покоев.

— Но ты выходишь, — указала Федра.

Я открыла рот, чтобы напомнить, что вдвое старше ее и по возрасту гожусь в матери большинству творящих непотребство мальчишек, к тому же слыву колдуньей.

— В любом случае плач этот противоестественен. Мои покои расположены слишком далеко от прочих комнат, чтобы я могла что-то слышать.

Я кивнула, и принцесса продолжила:

— Голоса будто раздаются прямо у меня в голове. Они обращаются друг к другу, порой перекрывают друг друга, иногда говорят в унисон. Потому я и зову их ночным хором.

— И что они говорят? — Я неосознанно подалась вперед. Федра чем-то притягивала, этого у нее не отнять.

— Перечисляют еженощные злодеяния. Предупреждают, кого из мужчин нужно избегать. Все в таком духе.

Я бы не поверила ей, если бы не слышала уже о таком. Женщины всегда находят возможность общаться друг с другом, даже если мужчины против этого. Особенно если мужчины против.

— А имя Ипполита они упоминали? — не удержалась я от поддразнивания.

На лице Федры отразилось удивление, словно эта мысль ей в голову не приходила.

— Нет, не упоминали. Но в этом нет ничего странного. Он ведь поклоняется Артемиде.

— Если бы мне давали перо за каждого мужчину, который поклоняется богине-девственнице и при этом творит все, что ему заблагорассудится, со служанками, стелящими ему постель, то я бы уже отрастила крылья и улетела отсюда, — резко ответила я. С Федрой сложно было вести разговор. Девочка чересчур наивна. Мне не хотелось, чтобы она пострадала.

— Нужно что-то сделать, чтобы голоса замолчали, — сказала она, когда я поднялась, чтобы уйти.

— Замолчали? Ты хочешь оборвать связь между этими женщинами?

— Нет, хочу положить конец происходящим во дворце злодеяниям. Я ведь царица.

Я посмотрела на нее: вскинутая голова, пятнышко краски на щеке и пеплос на плечах — единственный, в каком я ее видела.

— Я бы дождалась возвращения Тесея, — посоветовала я, — и поговорила с ним.

Федра кивнула, и лишь в своих комнатах я осознала, что кивком она отпустила меня, а не согласилась со мной. Вздохнув, я легла в постель. Что бы она там ни задумала из человеколюбия, оставалось надеяться, что это не ухудшит положения бедных женщин, которым придется расхлебывать последствия.

КАНДАКИЯ

«Ты сама вызвалась».

Я весь день твердила себе эти слова. Не знаю, сводили ли они меня с ума или не давали сойти с ума, но роптания пресекали. Почти.

Зачем я вызвалась плыть сюда? Понятия не имею. Из любви к царице, как предположила она? Ну уж точно не из любви к ее дочери. Девочка тут ни при чем, просто дети меня никогда не волновали. Однако Пасифая очень любит своих детей, особенно мутанта. Возможно, поэтому я и вызвалась сопровождать ее младшую дочь в Афины — туда, где никогда не была. А теперь я тут и хочу отсюда убраться.

Я постоянно хочу отсюда убраться, но не жалею, что покинула Крит. Прислуживая царице, я провела в Кносском дворце почти всю свою жизнь. Думала, в Афинах ничего не изменится, ведь я буду прислуживать ее дочери. Зато повидаю новое место.

Другие ли здесь люди? В чем-то — да, в чем-то — нет. Грубее критян, я бы сказала. Менее цивилизованные. Говорят то, что думают, и в лицо высказывают свое мнение о тебе. Но и те и другие обожают посплетничать. Я сплетни не люблю и не распускаю язык, за что меня очень ценила царица Пасифая. Слухи вокруг нее никогда не стихают. Я думала, что должна рассказать людям правду о ней, но она ясно дала понять: это не входит в мои обязанности, пусть болтают что угодно. Достаточно того, что правду знаем она и я, поскольку всегда нахожусь при ней.

Но должна ли я отвечать афинянам, убежденным, что Федра делит постель с Ипполитом? Чего от меня хотела бы Пасифая? Федра оказалась совершенно одна в этом странном сооружении, больше похожем на лачугу, в которой я родилась, нежели на настоящий дворец. Если до Тесея дойдут слухи об Ипполите и Федре, он может убить ее. В конце концов, ее брата он уже убил.

По этой причине я все же внесла свою лепту в сплетни, направив их в более верное русло. Невзначай, не поднимая шума. Забирая постиранные вещи, я вскользь заметила, что принцесса редко покидает комнаты и мужчин не видит. Готовя еду в общей кухне, случайно обронила, что принцесса ночами спит одна. Подобные слухи не укрепят ее статус жены, но они хотя бы правдивы, в отличие от диких фантазий о Федре и Ипполите.

Разложив наши пожитки в покоях принцессы, я ожидала повторения первых месяцев в Кносском дворце: что большую часть ночей буду спать на полу за дверью, поскольку царь не устоит перед красотой и молодостью невесты. Однако Тесей не приходил, а теперь вообще уехал.

К своему удивлению, я все чаще вспоминала первые годы, проведенные в Кноссе. Я была такой юной, хотя не считала себя таковой. Как и царица Пасифая. Тогда она родила своего первого сына, прекрасного мальчика. Она не раз говорила мне, что большего счастья, чем у них с царем Миносом, испытать невозможно.

Потом появился второй сын. Следом — слухи, жестокий смех и решения, которых мне, дочери пастуха, а не потомку богов, не постичь. Так сказал мне сам Минос. Точнее, прокричал в одну из тяжелых ночей. Я думала, меня уберут от царицы, но Пасифая, должно быть, замолвила за меня словечко.

После этого она родила двух чудесных девочек. И хотя я никогда не сплетничала, мне постоянно хотелось сказать тем, кто за спиной называл царицу Пасифаю проклятой: «Дай вам возможность, вы бы с радостью поменялись с ней местами, мутант ее сын или нет». Но, возможно, я ошибалась.

Я не просто не верила слухам о мальчике, а знала, что в них нет правды. Для начала: царица не смогла бы совокупиться с быком без моего ведома. Прошу прощения за грубость, но так и есть. Что же касается той чуши, что Дедал сделал для Пасифаи деревянную корову, в которую она и забралась…

Во-первых, где они могли бы обсуждать подобное, ни разу не оказавшись наедине? За общей трапезой, в присутствии царя и придворных?

Во-вторых, я пятнадцать лет жила в сельском доме. Дедал, может, и умный мужчина (хотя, как и прочие мужи, не такой умный, каким себя мнит), но устройство, считающееся делом его рук, не могло существовать и уж тем более не обмануло бы быка.

В-третьих, я знала это дитя. Однажды даже помышляла о том, чтобы получить дозволение уехать и увезти его из дворца, прочь от слухов и злых взглядов. Однако у Миноса были свои планы на сына — не заблуждайтесь: тот действительно его сын, — и моего мнения никто не спрашивал.

После той жуткой ночи я согласилась и дальше служить царице, но больше не желала иметь дела с ее детьми. Пасифая приняла это. В то время она, вероятно, думала, что у нее больше не будет детей. Но она родила еще. Как я уже сказала, двух девочек. И теперь я в Афинах, все равно что в царстве Аида.

Ипполит этот мне не нравится. Мне хотелось бы честно поговорить о нем с Федрой, как сделала бы ее мать, но слов не находилось. Я вижу, Федра считает меня замкнутой и угрюмой, как когда-то ее отец. Вероятно, я и вправду напоминаю угрюмую старуху с норовом. Но я сразу распознаю опасных мужчин, и Ипполит очень опасен.

Кажется, он везде, куда бы Федра ни шла. Она простодушно болтает о своей настенной росписи, о природе, об увиденных пейзажах, но всегда, всегда возвращается мыслями к Ипполиту — к Ипполиту на коне. Ей хотелось бы его нарисовать, призналась она. Будь я матерью Федры, вышвырнула бы ее краски в море.

* * *

Однажды Федра обратилась ко мне, взволнованная.

— Кандакия, ты заметила, какая во дворце после отъезда Тесея напряженная атмосфера? — спросила она.

— Не мне о том судить, госпожа, — не поднимая от шитья глаз, отозвалась я.

— Но ты должна была заметить! — возразила Федра. Вскочила с кресла и начала метаться по крохотной комнате.

Она старалась не касаться не высохшей на стене краски, а вот с недоеденным супом на столе не осторожничала. Позже придется прибрать.

— Заметить что, госпожа? — уточнила я.

— Как ужасно здесь мужчины обращаются с женщинами, — после недолгой паузы ответила Федра.

— Да, — согласилась я, продолжая шить, — мужчины всегда обращаются с женщинами плохо, госпожа. Я говорю об обычных женщинах.

— Я должна с этим разобраться, — заявила принцесса, топнув ножкой.

Ее ярость испугала меня. Ни к чему хорошему она привести не могла.

— Прошу вас, госпожа, не надо. Я не имею права давать вам советы, но… — запнувшись и не зная, что сказать, я не придумала ничего лучше, чем: — Ради вашей матери…

— Моя мама никогда не допустила бы подобного в своем дворце, — пылко отозвалась Федра.

Я не стала возражать, но напомнила:

— Это не ее дворец. И Тесей не ваш отец.

— Ты забываешься, — холодно обронила принцесса.

Мы некоторое время помолчали, затем она воскликнула:

— Я только поговорю с ним. С Ипполитом. Объясню ему, как страдают здесь женщины, и он все это прекратит. Ипполит не его отец.

И тут до меня дошло. Она влюблена в него. Вся эта чушь о помощи женщинам — лишь предлог для того, чтобы повидаться с ним.

— Он может постесняться говорить с вами, — сказала я.

— Постесняться? — Федра горько рассмеялась. — Вряд ли.

— Этот юноша вырос без матери и посвятил себя богине-девственнице. Вряд ли он проводил много времени в кругу женщин.

Принцесса задумчиво опустилась в кресло.

— Тогда что мне делать? — наконец спросила она. — Мне нужно с ним поговорить.

— Возможно, я смогу приблизиться к нему и передать ваше пожелание, — предложила я и, не отрываясь от работы, тайком бросила на нее взгляд. Все равно эту часть шитья потом придется переделывать. — Возможно, испрошу разрешения принять вас приватно.

— С чего ты взяла, что с тобой он станет говорить, а со мной — нет? — насупилась Федра.

Я искривила губы в ироничной улыбке пожившей свое женщины.

— С того, что я не юная красавица, госпожа.

— Как и я, — отозвалась она. — Я царица.

— Даже если так, госпожа, попытаться ведь стоит?

Она кивнула.

* * *

Я договорилась со служанкой Ипполита, что выполню ее работу. С тарелкой супа я ждала возвращения принца с охоты.

Он заглотил суп в один присест, не глядя на меня, даже не сменив провонявшую потом одежду. Этому я была даже рада. Я прислуживала только женщинам и не знала бы, куда деть глаза, начни он раздеваться.

— Господин, — произнесла я, когда он толкнул ко мне пустую тарелку.

— Что? — Ипполит уже направился к постели — вороху белья в углу комнаты.

— Я не ваша обычная служанка.

— И что с того? Суп был вкусным. Теперь дай мне поспать.

Отвернувшись, он принялся окапываться в простынях и одеялах, точно животное в земляной норе. Я задохнулась от вони его белья. Нужно было сказать что должно и поскорее уйти.

— Я служанка царицы Федры.

Ипполит развернулся ко мне с дикими глазами.

Я отступила и глянула на дверь.

— Не хочу больше слышать имя этой женщины, поняла меня? Сил уже нет терпеть эту муку! — От ледяной ярости в его взгляде меня пробрала дрожь. Молниеносно поднявшись, Ипполит зашипел: — Больше ни слова о ней. Хватит. Хватит, хватит, хватит!

Он проорал последние слова. Я повернулась и рванула к двери.

— Не будь смешной, — раздалось за спиной. — Я не наброшусь на тебя, глупая жен…

Ипполит говорил что-то еще, но я не желала его слушать. Я возвращалась в покои Федры. Постепенно грохот сердца сменился ровным биением, и мне удалось спокойно сообщить принцессе, что Ипполит не имеет ни малейшего желания с ней встречаться.

ФЕДРА

Ипполит не пожелал встречаться со мной, и что-то в голосе Кандакии заставило меня отказаться от идеи искать с ним встречи. Вместо этого я совершила возлияния богам — они уж позаботятся о торжестве справедливости. Ипполит поклоняется Артемиде? Бывший учитель рассказывал, что Артемида превратила мужчину, увидевшего ее обнаженной, в оленя, а потом застрелила. Как же тогда она покарает мужчин, насилующих молодых женщин?

К тому времени мне уже опостылели мои комнаты. Кандакия, ссылаясь на обязанности, оставляла меня почти на весь день в одиночестве. Об искрометных беседах со служанкой речи не шло, но я предпочитала общаться с ней, нежели сидеть одной, глядя на море. Иногда ночью приходила Медея, и я лишь огромным усилием воли сдерживала мольбы навещать меня чаще.

Однажды утром я проснулась с горячечным, почти головокружительным желанием покинуть комнаты. Кандакия, по обыкновению, ушла, сказав, что ей нужно заняться стиркой. Я подождала, не вернется ли она за чем-нибудь, затем сменила темный унылый хитон, который ношу в своих покоях, на яркий яблочно-зеленый. Слегка взбила волосы и даже тронула краской губы. Я не ожидала с кем-либо столкнуться — во всяком случае, с кем-то значимым, — но, случись такое, не хотела бы, чтобы подумали, будто царица не заботится о своей внешности. Мама всегда выглядит безупречно: встречает ли сановников, срезает ли цветы в дворцовых садах.

Ступив в коридор, я на мгновение замерла, наслаждаясь прохладой воздуха, что обволокла лицо и плечи. Я чувствовала себя так, словно освободилась после долгих месяцев заключения. Отправившись же в путь, шла бесцельно, намереваясь просто сделать небольшой крюк вокруг дворца. Я дышала полной грудью, радуясь избавлению от смрада, забивавшего легкие с самого приезда в Афины.

Погрузившись в мысли, я вовремя не свернула на дорожке, и меня занесло к конюшне, довольно далекой от дворца.

Лошадиные стойла располагались полукругом вокруг лужайки. На травяном участке спинами ко мне стояли два близких друга Ипполита. Из железной хватки третьего юноши рвался вспотевший конь. И третьим был не кто иной, как сам Ипполит.

— Не понимаю, — чуть не плача, сказал один из них. — Я осматривал его копыта перед тем, как ехать, и во время езды не чувствовал, что в копыто забился камень.

— Твой конь не вещь, Филомен, а живое существо, — спокойным, но твердым тоном заметил Ипполит. — И одно из твоих заявлений ложно, поскольку в середине копыта застрял большой камень. Посмотри сам.

Филомен наклонился и тут же отпрыгнул от дернувшегося в его сторону коня. Ипполит со вторым своим другом засмеялись. Меня тоже рассмешило его бордовое лицо, и я прыснула.

— Кто здесь? — Ипполит покрутил головой, но копыто коня не выпустил. — Покажись. Анхис, дай нож.

Я ахнула, и он продолжил:

— Нужно вытащить камень. Филомен не сумеет. Принцесса Федра, я так понимаю, за стеной прячешься ты.

Покраснев, я шагнула вперед.

— Я не прячусь. Не хотела мешать вам.

Ипполит, не обращая на меня внимания, провернул ножом в копыте, а потом поднялся, чтобы успокоить коня и погладить его по голове.

— За ним приглядит мальчишка-конюх, — сообщил он Филомену. — Заберешь его назад, когда наберешься смелости управиться с ним.

Филомена всего перекосило, лицо его стало неприглядно багровым, но спорить с Ипполитом он не стал.

— Царица, — повернулся ко мне Ипполит, — чем можем быть тебе полезны? Раньше мы тебя здесь не видели.

— Я пришла взглянуть на коней. — Прозвучало по-детски, и я закусила губу.

Филомен с другим юношей грубо засмеялись.

— Теперь ты увидела их и, верно, оставишь нас делать нашу работу, — не слишком учтиво ответил Ипполит.

— Возможно, она пришла поглазеть не на коней, — ухмыльнулся Филомен и ткнул друга локтем, отчего тот снова гоготнул.

— Не понимаю, о чем ты, — холодно отозвался Ипполит.

— Ипполит почитает Артемиду, общества земных женщин он не ищет. — Я хотела помочь, но Ипполит нахмурился, и я поняла, что оплошала.

— Даже Артемиде порой приходится на что-то закрывать глаза, — заметил Филомен.

— Не смей проявлять к богине неуважение! — рявкнул Ипполит.

— Я уважаю ее, еще как! — без толики веселья в голосе воскликнул Филомен. — Я уважаю охоту.

— Как мы уже обсуждали раньше, должно почитать всех богов, — вмешалась я. — Артемида — богиня охоты, но Дионис и Афродита тоже достойны поклонения.

— У меня нет времени на Афродиту, — отрезал Ипполит. — И еще меньше времени — на тебя.

Он отвернулся к стойлам, но Филомен не собирался его отпускать.

— Ты хочешь сказать, Ипполит, что ни разу не отдал дань уважения Афродите? Вот прям ни разу?

— Это ужасно, — согласилась я. — Хоть раз соверши возлияние. Что я такого сказала?

Оба друга Ипполита покатились со смеху.

— В кои-то веки критский бык заткнул за пояс афинскую сову, — зубоскалил Филомен.

Не глядя ни на кого из нас, Ипполит открыл дверцу стойла и вывел лошадь. Запрыгнул на нее и, поскакав прочь, крикнул:

— Охота, друзья! Похоже, вы забыли, что это такое.

— Соверши возлияние, — передразнил меня высоким голосом тот, чьего имени я не запомнила. — Прямо в яблочко, ваше величество.

— Это не было издевкой, — тихо сказала я, внутренне радуясь тому, что сумела растревожить Ипполита.

Возможно, я еще смогу освоиться среди юных мужчин, особенно если перестану коротать свои дни в покоях.

ТРИФОН

Тесей уехал уже несколько месяцев назад, забрав с собой Пирифоя — единственного оставшегося в Афинах мужчину с головой на плечах. Мы и представить себе не могли, какие хаос и беззаконие за этим последуют. Дворец превратился в цирк. Один из юнцов проехался на лошади по главным коридорам, и от оставшейся после этого вони не избавиться никакой уборкой. Другой, дабы не отставать от дружка, выменял на что-то у разносчика дикую обезьянку. Пару дней она была всеобщей любимицей, потом надоела и теперь бродит по коридорам, таскает еду и огрызается на всех, кто попадается ей на пути. Стало обычным делом спотыкаться о пьяных, громко храпящих мужчин: они спят где попало, всегда с кубком вина и в луже мочи. Самые здравомыслящие из нас стараются не покидать своих комнат.

Время от времени я выхожу прогуляться — как правило, днем, когда худшие возмутители спокойствия или еще спят после бурной ночи, или прочесывают верхом лес в поисках мифических чудовищ. Ипполит объявил испытание: найти лошадь с торчащим во лбу рогом или чем-то вроде того. Видно, вдохновился приездом своего крестного, Геракла. Ну хоть в неприятности не лезет.

Мои соглядатаи продолжают собирать информацию: в Афинах и за их пределами. Так что я знаю, что путешествие Тесея успешно и далеко от провала, на что втайне надеются недостойные мужи. Мне эти новости приятны, ведь, несмотря на все мои недостатки (коих у меня полно, и я это признаю), Афины у меня всегда в приоритете. Служба царю сделала меня богатым, но я никогда не подвергал свой народ опасности. Именно поэтому я с глубочайшим удовлетворением слушал донесения о том, как нищие цари один за другим соглашаются с тем, что их положение лишь укрепится, если они откажутся от титула и вступят в совет, который будет править новой, объединенной вокруг Афин Аттикой. Описания Тесеем Крита в связи с этим выглядели крайне убедительно, и меня удивляло, почему Тесей не подумал взять с собой саму критскую принцессу.

На самом деле он не только не взял ее с собой, но и, похоже, не подумал о том, каково ей будет остаться одной во дворце. Поразмышляв над этим, я даже подумывал предложить ей пожить в одном из моих сельских домов, пока не вернется Тесей и не восстановится мир. Но я быстро отмел эту мысль. Пока принцесса не высовывает носа из своих покоев, опасность ей не грозит. Так что нет причин впускать чужаков в мою частную жизнь.

В слухи о тайной связи между Федрой и Ипполитом я не верил. Юноша излишне привязан к своему коню. Но, что важнее, я внимательно наблюдал за их беседами и не видел ни единого признака влечения с ее стороны. Да, Федра мило краснела, когда Ипполит заговаривал с ней, но он всего лишь мальчишка, а она его мачеха.

Бремя же насмешек и поддразниваний несет на себе Ипполит, в основном от дурачья, которое зовет своими друзьями. Он тщетно отнекивается, продолжая выражать свою приверженность богине Артемиде. Те стоят на своем: принцесса Федра украла его сердце, а вместе с ним и целомудрие Ипполита.

Так случилось, что однажды я находился в обеденном зале, как раз когда молодые люди завели один из подобных разговоров.

Начал его Резус, шумный мускулистый парень и сын моего давнего друга. Его язык заплетался от количество выпитого за полдня алкоголя. Он поднял свой кубок и закричал безотчетно громко:

— Ипполит просит вас поднять тост за царицу Федру!

— За царицу Федру! — вторили ему не только за его столом, но и за соседними.

Ипполит угрюмо нахмурился.

— Я ничего подобного не просил, и вы это знаете.

Перед ним стоял кубок с вином, но голос его не дрожал, как и рука, поднятая с кубком к губам. Меня это не удивляло. Ипполит обожал спорт, а не выпивку. Он не совершит ничего такого, что неблагоприятно скажется на его увлечении, даже в отсутствие отца.

— Так ты что, не пожелаешь даме крепкого здоровья, а ее муженьку — здоровья похуже? — Резус вскочил на ноги и сам пожалел об этом: его сильно качало.

— Ее муж — мой отец, остолоп. — Ипполит воткнул в столешницу нож.

Будь Резус трезвее, он бы на этом остановился.

— Он достаточно стар, чтобы быть и ее отцом. Нацепишь на голову рога, когда ляжешь с ней? Я слышал, критских женщин возбуждают быки.

— Я не лягу с ней, — свел брови Ипполит. — Я поклялся… — начал он, но его прервал Резус.

— Да брось, Ип… Ипп… Дружище, неужели ты серьезно относишься ко всей этой артемидовой чуши?

Даже я не сдержался и с откровенным интересом уставился на Ипполита. Что он ответит?

— О какой чуши ты говоришь? — Голос ледяной, ладонь стиснула рукоять ножа.

— Это нормально — не трогать женщин, пока ты юн. Но мужчины должны спать с женщинами. Настоящие мужчины — спят.

Нож так молниеносно вспорол воздух, что никто из нас не увидел его движения, пока он не вошел в плечо Резуса. Парень пошатнулся, побледнел. Туника быстро пропитывалась красным.

— Я устал от твоей болтовни, — сказал Ипполит, поднялся и покинул зал.

Содрогнувшись, я проводил его взглядом.

Резус, пошатываясь, тоже вышел из зала при помощи нескольких друзей. Случившееся заставило меня призадуматься. В воздухе отчетливо пахло опасностью, чего не было раньше. Поспешил бы Тесей с возвращением.

АГНЕТА

Напряжение, повисшее в воздухе Афинского дворца, сдавливало грудь и не давало дышать. Мы давно уже злоупотребили чужим гостеприимством, хотя нам, в общем-то, с самого начала были не рады. Я пыталась составить план отбытия, говорила с людьми, которые могли взять нас на борт и знали, двери каких дворцов открыты изгнанникам.

Но что толку, если Медея отказывается уезжать? Думает, обдурила нас своими смелыми поступками: слежкой за Тесеем, противостоянием с принцессой. Она просто добивается того, чтобы кто-то ее остановил, положил всему конец. Но как тогда поступить нам? Впрочем, Кассандра, полагаю, вернется к мужу. А что делать мне? Во дворце стало опасно. Я думала, виной тому приезд критской принцессы, но он лишь стечение обстоятельств. Опасность принес ставший царем Тесей, бросивший всех на милость Ипполита.

Мне казалось, на улице станет легче дышать, но климат Греции слишком жарок для тех, у кого такая светлая кожа, как у меня, поэтому я побрела в тень деревьев, окаймлявших дворец. Я так и не привыкла жить во дворцах, где все лезут друг на друга, а замки на дверях едва ли защищают обитателей от рыщущих по коридорам хищников. Мы жили в домах, каждая семья под защитой собственных стен, а вокруг — лес. Здесь, среди деревьев, слабый аромат лесной подстилки под ногами и лиственный полог над головой приносят пусть и смутные, но воспоминания о доме.

Я была маленькой, когда Ясон меня увез, — девочкой, не успевшей вовремя спрятаться. И знаю, что случается с девушками, неосторожно заснувшими в лесу. Этой ошибки я не повторю.

* * *

Дождь моросил так тихо, что казалось, будто это воздух сочится влагой. Охотники бросили погоню за добычей в лесу и теперь охотились за женщинами. Дворец полнился слезами и печалью. Я больше не могла это выносить. Пришлось уйти, несмотря на риск простудиться или заболеть на холоде и в сырости.

Когда я покинула дворец, сознание слегка прояснилось. Солнце скрывалось за облаками. Волосы и лицо стали влажными от мороси, земля под ногами превращалась в жидкое месиво. И тут я увидела, что один охотник не испугался непогоды, он выезжал на лошади из-за деревьев. Греки говорят о кентаврах, полумужчинах-полуконях, а по-моему, эта куча двигающихся конечностей напоминает паука.

Всадник приближался, и я обхватила себя руками в бесплодной попытке защититься от того, чем эта встреча может мне грозить. Ноги словно вросли в землю. Я бы бросилась прочь, но знала, что лишь поскользнусь и рухну в земляную хлябь.

А потом я заметила еще одну девушку, принцессу Федру, глупо застывшую между мной и всадником и даже не пытавшуюся укрыться. Взгляд всадника упал на нее, и он вскинулся, напрягся, точно увидел призовую лань или легендарного единорога. Мокрая туника облепила бедра принцессы, светлые волосы разметались по плечам. Она походила на греческую богиню Афродиту, изображенную на картине из Коринфского дворца. Или, если углубиться в прошлое — туда, куда я по возможности не хотела бы вернуться, — мою собственную богиню Фрейю[8]. Богиню секса и смерти.

Всадник спешился и бережно привязал лошадь к дереву. Если у меня и были сомнения в его личности, они мгновенно развеялись при звуке его голоса.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Ипполит.

— Гуляю, — спокойно ответила Федра.

Я стояла как вкопанная, словно обращенная в дерево каким-то греческим богом. Но если бы могла — бежала бы без оглядки, и это притом что Ипполита интересовала не я.

Принц придвинулся к Федре, заставив ее отступить. Обернувшись, она обнаружила, что за ее спиной дерево и уйти она сможет, лишь оттолкнув Ипполита.

— Не дергайся, принцесса. — Он стиснул ладонью ее плечо.

— Отпусти, — возмутилась принцесса.

Она все еще не осознает опасности, изумилась я. Ей почти двадцать, а она не понимает, что ее ждет. Как такое возможно?

— Ты столько времени наблюдала за мной издалека. Не хочешь рассмотреть вблизи? — поинтересовался Ипполит мерзким, неприятным голосом.

Принцесса озиралась, но что я могла поделать? Если подойду, пострадаем мы обе.

— Я сказала: отпусти! — потребовала Федра и уже громче добавила: — Я твоя царица. Убери свои руки.

— Не выделывайся, здесь тебя никто не услышит. — Ипполит оплел пальцами ее горло, но не сдавил.

— Твой отец велел тебе приглядеть за мной. — Федра испугалась. К сожалению, слишком поздно.

Он убьет ее прямо на моих глазах? Почему я не в силах пошевелиться? Нужно бежать за помощью. Но кто ей сейчас поможет?

— Велел. И я пригляжу.

Федра плюнула в него.

Ипполит вытер лицо ладонью и ошеломленно уставился на свои пальцы. Затем перевел взгляд на принцессу — пойманную в руке бабочку.

— Ты спятила? — с некоторым удивлением спросил он.

Вот тогда она отчаянно забилась. Одной рукой держа ее за шею, другую Ипполит неспешно, осторожно поднял. Размял пальцы, сжал ладонь в кулак и впечатал его в лицо Федры. Я вскрикнула и тут же закрыла рот руками. Но они не услышали меня, не замечая ничего вокруг.

— Ты должна вызывать у меня отвращение. И большую часть времени вызываешь. Все ваше племя. Ты зовешь себя внучкой Гелиоса? — Ипполит не кричал, хотя принцесса что есть мочи пыталась вырваться из его хватки. Он говорил почти непринужденно, напоминая льва, играющего с мышью, и не обращал внимания на попытки Федры оттолкнуть его, вцепиться в лицо, расцарапать руки. Принц возвел взгляд к небесам. — Посмотри на свою внучку, Гелиос. Посмотри на ее нечестивую плоть, которой она соблазняла меня, которой она дразнила меня… будто я ее жалкая игрушка.

Продолжая говорить, Ипполит повалил Федру на влажную землю и разодрал ее хитон. Продолжая говорить, он шарил грязными руками по ее груди, животу и ниже.

— Я всю жизнь терпел женщин и их соблазны. Куда ни пойди — везде вы, и нет от вас покоя. А ты худшая из всех. Даже хуже матери своей, любительницы животных. Да, я все знаю. Все знают. Ты этого хотела? Стоило это того? Теперь остановишься?

Он поднял свою огромную ручищу и вбил голову Федры в грязь. Я позабыла, как дышать.

Ипполит приблизил лицо к лицу Федры и сказал так тихо, что я еле расслышала:

— Как твоя порченая мать могла лечь с животным? Ты тоже наполовину животное? Потому у вас вечная течка?

Его конь паниковал, вставал на дыбы и силился освободиться от завязанных в узел поводьев. Испуганное ржание неслось по лесу, заглушая слова принца и принцессы.

— Это ложь, — выдавила Федра. — Моя мама не ложилась с быком, как не ложилась с ним и твоя.

— Я умею укрощать быков, — прошипел Ипполит. — Отец научил.

Два кулака обрушились на лицо принцессы, и она обмякла в грязи.

* * *

После, кажется, обмер весь лес. Смолкли птицы, не шуршали мыши. Измученный конь перестал пытаться убежать и лишь жалобно ржал, перебирая копытами. Ипполит поднялся и отошел. Во всяком случае, это не продлилось долго. Принцесса осталась лежать на земле. Умерла?

Ипполит вдруг согнулся и завыл. Он выл так, будто это его насиловали и били. Выл так, будто его раздирала невыносимая боль.

— О боги! — кричал Ипполит, согнувшись пополам и обхватив голову руками. — Я давал клятву. Я поклялся служить Артемиде. О, моя священная богиня, прости! Это она виновата, не я. Она искушала меня. Она бросилась в мои объятия. Прости меня, богиня, прости за слабость.

Он запахнул тунику, отвязал коня и, шатаясь, пошел ко дворцу, продолжая стенать и взывать к Артемиде. Я не особенно разбираюсь в греческих богах, но не представляю, как защитница женщин Артемида может принять его сторону, видя лежащее на земле тело обнаженной девушки. Впрочем, боги непредсказуемы.

Федра застонала, шевельнув рукой. Жива! Оцепенение вмиг отпустило меня, и я кинулась помочь ей, соскальзывая ногами во вмятины, что оставили копыта коня в рыхлой и влажной земле. Я направляла и поддерживала принцессу, которая, с трудом переставляя ноги, шла во дворец — место, не являющееся убежищем ни для одной из нас. Но больше ей пойти было некуда.

НОЧНОЙ ХОР

Я убираю в комнатах Резуса. Он сказал, что принц Ипполит возлег с царицей Федрой.

Ипполит? Разве он не давал клятву Артемиде?

Она замужем за его отцом!

Я знала! Видела, какими глазами он смотрит на нее.

Резус говорит, Федра соблазнила Ипполита и отдалась ему прямо в лесу. Говорит, в исступлении она даже не дотерпела до дворца. Тесей слишком долго не возвращается.

Он и до отъезда не заглядывал в ее покои!

Но…

Андрос говорит то же самое. Говорит, что критские женщины все такие.

Но…

ФЕДРА

Когда все закончилось, мое тело раздирала боль. Рядом раздавались громкие прерывистые всхлипы. Перед глазами прояснилось, и я осознала: рыдания вырываются из моей собственной груди. Болело все, даже внутри.

Я понимала, что должна встать, но на это не хватало ни физических, ни душевных сил. А потом появилась девушка. Судя по ее одежде, служанка, но раньше я ее не видела. Светлая, просто невероятно светлая, даже в сравнении со мной, с почти прозрачной кожей. Богиня? Не произнеся ни слова, она помогла мне подняться на ноги и обхватила меня рукой. Под слоем грязи и прилипшей зелени было невозможно понять, идет ли у меня кровь. Мне казалось, что идет. Возможно, я умру. Я обратила взор в затянутое тучами небо. Мой небесный дед не спешил ко мне на помощь.

Накатила тошнота, и меня вырвало у ближайшего куста. Никто не касался меня так. Я и помыслить не могла, что кто-то попытается это сделать. Мне представилась прежняя я: счастливая и невинная, радующаяся встрече с Ипполитом. Радующаяся! Хотелось оплакать ее, а потом вспомнилось, что она — это я, и, выходит, оплакивать я буду себя. Когда рвотные позывы прекратились, я ощутила в затылке пульсирующую боль.

По крайней мере, я еще жива.

От страха столкнуться во дворце с Ипполитом подкашивались ноги, но служанка помогала мне делать один шаг за другим.

Подобно прыгунье через быков, я полагала, что мне ничто не грозит. Я ошибалась. Она вошла в мои покои такой уверенной, такой полной жизни. Жаль, я не помню ее имени. Прыгунья напоролась на рога быка, которому доверяла. Я напоролась… Разум отринул эту мысль. Боги не вмешались, но почему я ждала другого? Они сами берут желаемое. Аид и Персефона. Аполлон и Леда. Зевс и моя бабушка Европа.

Мысли о богах напомнили: Ипполит — мой пасынок. Меня оставили на его попечение. Произошедшее — более чем изнасилование. Это полное попрание родственных связей и законов гостеприимства. Помню, как Тесей заявил моей маме о ксении, зная, что благодаря той его не прирежут ночью в постели. Здесь же я находилась под защитой ксении, а Ипполит ее преступил. Нутро скрутил новый рвотный позыв, и моя помощница покрепче обхватила меня.

Я думала, боги привели меня сюда, чтобы я засвидетельствовала наказание Тесея. А что, если моя роль в возмездии значимее, больше? Возможно ли, что мое тело — инструмент, коим свершится расправа? Не оставят же боги зверство Ипполита безнаказанным? Сказители любят петь о том, как божества осыпают нечестивых бедами и несчастьями.

Царь по имени Ликург пытался взять силой собственную мать. Боги наслали на него безумие, в порыве которого он принял своего сына за виноградную лозу и зарубил его топором. Перед глазами встал терзающий мое тело Ипполит. Боги вынудят его убить Тесея или погибнет сам Ипполит, чтобы Тесея до конца его жизни мучила боль от потери сына? Эти мысли почти остановили душащие, разрывающие меня на части рыдания, что грозили придавить меня к земле и оставить на ней обессиленной и недвижимой. Представляя картины сокрушения Тесея и Ипполита, я с каждым шагом выпрямлялась, но потом меня прострелило болью. Она волнами расходилась по телу, и я вновь изнеможенно скрючилась.

Мы добрели до дворца, и я остановилась у ворот. Ноги не держали меня, и я покачивалась. Я дошла досюда, но идти дальше не хватало духу. Меня потянула вперед служанка, чья тонкая рука оказалась неожиданно крепкой. Прохромав в ворота, я завертела головой. От страха перехватывало дыхание.

Никого в тусклом свете. Видно, все трапезничали. Сердце, успокаиваясь, замедляло биение. Мне сейчас не до еды, но вряд ли случившееся отбило аппетит у Ипполита. Хуже того, подумалось мне, и поперек горла встал ком, принц, должно быть, в эту самую минуту рассказывает друзьям о своем успехе.

Я всхлипнула, и по щекам вновь потекли горячие слезы беспомощности. Мы медленно продвигались по коридорам. Когда я, пошатываясь, вошла в свои покои, где меня ждала Кандакия, моя помощница выпустила меня из своих рук.

КАНДАКИЯ

После надругательства Федра несколько недель не покидала свои покои. Не зная, что сказать, я молчала. Принцесса не заслуживала подобного кошмара, но как поговорить с ней о том, что она пережила? Я никогда не была с мужчиной.

Мне стало понятно, что произошло, как только Федра вошла в комнату нетвердой походкой: в разорванной одежде, окровавленная, с налипшей на волосы грязью. Я отвела ее в спальню и осторожно опустила на постель. Она пыталась что-то сказать, но я покачала головой и, держа ее за руку, успокаивающе погладила по голове. Я искупала и одела ее, затем свернула комом испорченную одежду, чтобы при первой же возможности бросить в огонь. Ни за что не оставлю принцессе такое напоминание.

Федра совершенно не походила на свою мать, и все же мне казалось, будто я провалилась в прошлое — в те давнишние дни, когда вымывала после родов ноги царицы Пасифаи, вытирала пот с ее лба, обтирала младенчиков-мальчиков и передавала ей. Но в этот раз женщину травмировали не роды, а мужское насилие. И бережным уходом ее не вернуть к жизни. Сердце разрывалось от боли за принцессу и ее мать, что находилась вдали от дочери.

Затворничество не шло Федре на пользу. Я пыталась уговорить ее пройтись немного со мной, хотя бы по коридору. Здесь не столкнешься с Ипполитом, уверяла я, правда не упоминая его имени. Здесь не столкнешься с мужчиной. В эту часть дворца никто не заходит. Принцесса понимала, что я права, но в ответ на мои уговоры замыкалась в себе и, покинув главную комнату, которая стала для нас почти темницей, возвращалась в постель, где вскоре снова начинала дремать.

Такой была наша жизнь добрых два месяца после случившегося. До меня доходили слухи о соблазнении Федрой Ипполита. Я злилась, расстраивалась, но ничего не могла поделать. А еще я тревожилась — не из-за репутации принцессы, а из-за того, чем грозят эти сплетни Федре по приезде царя. Я держала ухо востро, но о возвращении Тесея разговоров не было. Со временем я осознала, что нам это только на благо: я, как и прежде, регулярно стирала простыни и одежду принцессы, но после дня, когда на белье было столько крови, что женщина, потерявшая ее, должна была бы обескроветь, я больше не видела ни единого пятна. Я не знала, как поговорить об этом с Федрой, не знала, понимает ли она, что это значит, и осознает ли, почему ей так сложно не отторгнуть съеденное. Тем не менее я предложила Федре, пока не поздно, обратиться к колдунье Медее, у которой может сыскаться зелье для решения проблемы. В ответ она заперлась в своей спальне — темнице внутри темницы.

Я думала, к нашим покоям никто не приблизится, но ошибалась. Я стала находить под нашей дверью маленькие подношения: букетики полевых цветов, брусочек мыла. Внося их в комнату, я не говорила, от кого подарки, но была уверена, что они от женщины или даже от женщин. Дары от тех, кто понимает, через что прошла принцесса.

ФЕДРА

Когда живот начал расти, мне пришлось посмотреть правде в лицо. Я беременна, и, возможно, не одним ребенком. Кандакия, правда, уверяет, что и один бывает большим, даже первенец. У меня ноют лодыжки, во рту жуткий привкус, лицо противоестественно блестит.

Ни я, ни Кандакия не заговариваем о еще большей проблеме, ждущей меня впереди, хотя обе частенько поглядываем на море и обмениваемся тревожными взглядами. Вскоре в Афины вернется Тесей, а тут я, беременная от другого мужчины. Меня изнасиловали, но поверит ли в это Тесей, да и не будет ли ему все равно? Похоже, у меня два варианта: сказать ему правду или воспользоваться оправданием, к которому обращаются женщины в подобной ситуации. Последнее Кандакия изложила так:

— Тесей почитает бога Посейдона, своего отца. Возможно, вы сидели на берегу в ожидании возвращения мужа и вас посетил Посейдон?

Меня замутило от этой мысли. А может, и не от нее. Меня тогда часто мутило.

— Так вот что случилось с моей мамой? Именно поэтому она сказала отцу, что ее околдовала Афродита, заставив воспылать страстью к быку? Все это ложь?

— Естественно, — фыркнула Кандакия. — Разве такое было бы возможно?

— Но Зевс… — начала я и запнулась. Это ведь действительно невозможно. — Тогда почему мой брат был таким? Кто его отец?

— Когда Минос — принц Минос — родился, он выглядел как любое другое дитя. Ваш отец радовался появлению второго сына. Ребенок рос и… — Кандакия замолчала, чтобы сделать вдох. Так много слов зараз она не произносила за всю нашу жизнь на Крите. — Он начал меняться, — продолжила служанка. — Люди начали болтать разное, и ваш отец построил для него дом под землей, где его никто не увидит.

— Так чей это был ребенок? — спросила я и вдруг осознала, что знаю ответ. Перед глазами закружилось и поплыло, и если бы я не сидела, то мне пришлось бы искать место, где присесть. Всю свою жизнь я любила отца больше матери, считала его справедливее и добрее, почитала как родителя, позволившего мне рисовать. Мама была куда строже, и с ней тяжелее было ладить. Казалось, она не любит меня. Но, возможно, она просто пыталась дать мне понять, что мир жесток и мужчинам нельзя доверять. Впервые я поняла амазонок и их образ жизни. Мне подумалось — и не без укола жалости к себе, — что мать Ипполита, наверное, устыдилась бы, узнай она о деяниях сына. Так же как я устыдилась, думая о своем добром и любящем отце, выдворившем собственного сына, когда тот был ребенком. Медея спрашивала меня, почему Минос жил в лабиринте. Теперь я знаю ответ и понимаю больше, чем мне того хотелось бы.

Словно читая мои мысли, Кандакия сказала:

— Они засунули его под землю, а он был таким чудесным мальчиком, таким добрым. Я просила твою мать, я так просила: «Позволь увезти его. Мы вернемся в хозяйство моих родителей. Мой брат поможет. Ты будешь навещать сына. Только не помещай его под землю». Она согласилась пойти на это, но твой отец узнал и сказал, что это позор — растить царского сына в сельском доме. Запереть своего сына в пещере ему было не позорно.

Кандакия замолчала. Я смотрела на нее, потрясенно открыв рот. Слова лились из нее, как вино из переполненного бурдюка, из которого вынули пробку.

У меня был полнокровный брат, а не единоутробный. Он был старше меня по меньшей мере лет на десять, и наши встречи в лабиринте всегда меня радовали. Мы с Ариадной величали Миноса царем лабиринта, часами изучали подземные коридоры, чтобы без промедления найти друг друга в случае необходимости. Он держал под рукой мои любимые сладости — их доставляли ему с кухни — и, когда мне нездоровилось, позволял отдыхать в его постели и поглаживал меня по голове. Минос был добрым, как и сказала Кандакия. И мы это не выдумываем. Я сама слышала, как служанки на кухне говорили, что лучше бы прислуживали моему брату и получали от него улыбки, нежели подавали роскошные блюда для услады царей в главном зале. А нам с Ариадной твердили одно: мы должны держать существование брата в секрете и никогда не опровергать слухи о чудовище в лабиринте. От этого, по словам отца, зависела безопасность Крита.

— Что ты наделала, Ариадна? — прошептала я.

Кандакия не слушала меня, погрузившись в мучительные воспоминания.

Ариадна любила Миноса не меньше меня. Я всегда бегала за ними, взявшимися за руки братом с сестрой. Вместе они испробовали бесчисленное множество развлечений и игр. Вдвоем учились владению мечом и даже пробовали вывести своих цыплят. Когда Минос опечалился тем, что не может заниматься, как мы, с учителем, Ариадна начала скрупулезно пересказывать ему все наши занятия, хотя сама при этом была нерадивой ученицей. И все же она привела к нему Тесея. Не понимаю и не могу простить. А еще не могу ни с кем поделиться своими страданиями. Если бы могла, то не встала бы на путь, который привел меня к браку с Тесеем, а затем в Афины.

Мы с Кандакией долгое время сидели в тягостном молчании.

* * *

Я вновь и вновь прокручивала в голове предложение Кандакии. Если скажу, что ношу дитя Посейдона и заявлю об этом прилюдно, Тесей не сможет отвергнуть ребенка или очернить мое имя. Слыша, как ночной хор обсуждает меня и Ипполита, я затыкала уши пальцами, ограждаясь от женских голосов, и вскоре научилась отрешаться от этих звуков даже без помощи пальцев. Вряд ли Тесей будет слушать женщин, даже если услышит их. И поскольку Посейдон — его отец, ему придется признать это дитя своим наследником.

Хотя теперь я испытывала неприязнь к своему отцу, мне хотелось бы, чтобы он был здесь и дал совет, как следует поступить, или — еще лучше — посадил меня на корабль и отправил домой. Мы растворились бы в ночи, чтобы объявиться на Крите. И вину на это тоже возложили бы на божество — на Гелиоса в его огненной колеснице с золотыми конями, который, как говорят, перенес Медею в Афины.

Пришло осознание, что так можно и веру потерять. Я начинаю мыслить как Медея: что нет никаких богов, а есть только несовершенные люди, ищущие, кому бы приписать свои дурные склонности и проступки, и прикрывающиеся подвигами.

Мне нужно с кем-то поговорить. Не с Медеей: не хочу с ней встречаться. Мне невыносимы ее надменные взгляды, отношение к моей вере — она считает, что та происходит от моей наивности. Мне вдруг вспомнился пожилой мужчина, с которым я общалась в обеденном зале, когда только прибыла в Афины. Трифон — так его зовут. Он был советником старого царя и отзывался об Эгее очень по-доброму. Уверена, он даст необходимый мне отеческий совет.

Я велела Кандакии договориться о встрече с ним. В моих покоях, конечно же. При мысли о том, чтобы покинуть их, я цепенела. Боялась столкнуться с Ипполитом. Он оставил меня умирать. Что помешает ему убить меня тут?

ТРИФОН

Я попивал в своих покоях вино, размышляя о творящемся во дворце беззаконии и предлагаемых Тесеем политических махинациях, когда в мою дверь постучалась служанка. Я сразу ее узнал, но вида не подал. Это была Кандакия, служанка Федры.

— Господин, — нерешительно сказала она тем певучим языком, каким на Крите говорят даже служанки, — я пришла к вам с сообщением от принцессы… то есть царицы.

— Да? — спросил я с деланым равнодушием, постаравшись выглядеть даже рассерженным из-за того, что потревожили мой вечерний покой. Внутри же ликовал. Все инстинкты кричали: вот она, та возможность, которой ты дожидался!

— Ей хотелось бы встретиться с вами. Возможно, за ужином? Завтра вечером?

Отличное начало, сулящее нечто большее. Я недовольно свел брови.

— Не слишком удобно, но я не могу отказать царице. Хорошо. Только она должна прийти сюда.

К моему удивлению, Кандакия покачала головой.

— Нет. Она не покинет свои комнаты. Вы должны прийти к ней.

Я потерял дар речи от такой наглости и, шокированный, лишь согласно кивнул. Служанка ушла так же тихо, как и пришла. Я глотнул вина и провел пальцем по узелкам на огромном деревянном столе. Уверен, этот стол куда лучше того, что стоит в покоях царицы. И вино мое куда лучше того, что может предложить ее служанка. Но царица отказывается покидать свои комнаты. Более того, по донесениям моих осведомителей, никто не видел ее по меньшей мере четыре последних лунных цикла. Теперь меня снедало любопытство.

* * *

Я старый человек, который никогда не был женат, и вы простили бы меня, если бы я не стал делать поспешные и очевидные выводы. Но, когда я зашел следующим вечером с кувшином вина в покои царицы, тотчас понял, почему она не покидает свои комнаты.

Никак это не отразив, я лишь склонил голову и сказал:

— Ваше величество.

Служанка показала, где мне сесть. Места было маловато, поскольку стол сдвинули к стене, чтобы отяжелевшей принцессе было где развернуться.

— Господин, надеюсь, вы простите нас за таинственность и уловки, — произнесла Федра своим чудесным, мелодичным голосом. — Но, как видите, я сейчас сама на себя непохожа. — Она беспомощно указала на свой живот.

— Вижу, госпожа, — осторожно ответил я, не желая сболтнуть лишнее.

— И, как вы понимаете, это не счастливое событие. — Глаза принцессы наполнились слезами.

Пока она говорила, ее служанка поставила передо мной тарелку с едой и налила мне в кубок вина. Трапезничать в такой ситуации — проявить черствость, поэтому я пригубил вина и сочувствующе кивнул, побуждая принцессу продолжить.

Федра открыла рот, закрыла его и снова открыла. Ее личико сморщилось, и она выпалила:

— Меня изнасиловал Ипполит.

Не скажу, что сильно удивился. Ипполит всегда казался мне из той породы мужчин, которые верны богиням, пока верх не возьмут их низменные инстинкты. Однако я потрясенно округлил глаза.

— Принц? Бедная, бедная девочка.

Слезы градом покатились по ее щекам. Служанка подала мне тряпочку, которую я передал Федре — видимо, для того чтобы она высморкалась. Я гладил ее по руке, играя взятую на себя отеческую роль для девочки, оказавшейся вдали от дома, а сам напряженно размышлял, как получше использовать полученную информацию.

Принцесса снова говорила, но теперь уже глухим от слез голосом, и я с трудом разбирал ее слова. Насколько я понял, она просила совета: выдать ли дитя за ребенка Посейдона?

— Можно сделать и так, но Тесей убьет ребенка, — вырвалось у меня, прежде чем я смог себя остановить.

На лице Федры отразилось изумление.

— Если поверит, что дитя — ребенок бога? Или если остальные в это поверят?

— И в том и в другом случае. Тесей — суровый человек. О, совсем необязательно, что это будет выглядеть убийством. К примеру, несчастный случай на колеснице или в море. Подозреваю, то же самое ждет и вас.

Принцесса растерянно моргнула. Девочка, вероятно, впервые начала осознавать, в каком мире живет.

— Тогда что мне делать? — В ее расширившихся глазах плескалась яркая синь.

На мгновение меня захватила мысль о том, чтобы сбить эту юную невинную девицу с пути, воспользоваться ею так же, как и другие мужчины в ее жизни.

Будь она моей настоящей дочерью, я бы спросил ее или, скорее, служанку, не поздно ли еще воспользоваться травами, чтобы избавиться от возникшего неудобства. Но я чувствовал, что не такого отеческого совета ждет от меня Федра.

— Мне нужно подумать, — медленно сказал я. — Дадите мне немного времени?

— Время принцессы ограничено, — вмешалась служанка.

Несвойственная ей дерзость и беспокойство в голосе говорили о том, что она тоже рассчитывает на травы, которые избавят принцессу от неприятности с животом. Но я не знал, правильный ли это путь. В сознании брезжил план, но мне необходимо было его тщательно продумать вдали от васильковых глаз.

— Думайте столько времени, сколько потребуется, — твердо произнесла Федра. — Я подожду.

Я склонил голову и поднялся, не поев.

— Не смею дольше задерживать вас, ваше величество. Вам нужен покой. Я поужинаю у себя.

— Я соберу вам еду, — сказала служанка, но только после гневного взгляда Федры.

Видно, я ей не нравился. И она не первая, у кого я вызывал неприязнь.

— Буду очень благодарен, — ответил я. — Старому холостяку редко перепадают изысканные кушанья, приготовленные служанками благородных господ.

Лесть не возымела эффекта, но я другого и не ждал. Я вышел из покоев принцессы, дав знак, чтобы служанка принесла мне пищу сама. Не хватало еще, чтобы меня увидели в коридоре с тарелками в руках, как какого-нибудь слугу.

* * *

Вернувшись в свои комнаты, я налил себе еще вина. Принцесса вручила мне настоящий подарок — возможность уничтожить самого Тесея. Если я, конечно, использую сведения осторожно и с умом. Федра доверяет мне и, без сомнения, последует заданным мною курсом. Но этот курс нужно для начала наметить и проложить.

С одной стороны, думал я, постукивая по столу пальцами левой руки, Тесей любит своего сына Ипполита как никого другого. Это бесспорно. Он гордится мальчиком, хотя не могу взять в толк, чем именно. Он не замечает у сына пороков, которые никогда не простил бы другим.

С другой стороны, он зациклен на своей драгоценной демократии, благодаря которой может стать прародителем не только мальчишки, но и целой политической системы и оставить наследие всему миру. Без нее он лишь беспринципный искатель приключений, воспитавший сына с сомнительными качествами. Без нее люди не узнают, насколько у Тесея незаурядный ум и светлая голова. Он прослывет лишь дружком Геракла, насильником амазонки, похитителем девушек и убийцей Минотавра. Попадет в один разряд героев-полубогов, таких как Ясон и Перикл. Они годятся для легенд и красивых сказаний, что поют странствующие певцы, но и только. Тесей жаждет большего: прослыть государственным деятелем.

Кубок опустел, и я зло махнул слуге, чтобы тот наполнил его. Мне сейчас некогда отвлекаться на мелочи. Тесею придется выбирать: спасать сына или продолжать свой политический путь. Мне вспомнилось, каким видится Тесею правосудие в его новой системе правления, и я улыбнулся.

Вверит ли Тесей жизнь и свободу своего ненаглядного сынка суду и голосованию мужей-афинян? Мужчины своенравны и, хотя у Ипполита есть друзья, самого Тесея недолюбливают. Я уже вижу, к чему это приведет.

Тихое покашливание вырвало меня из мыслей, и я развернулся, чтобы отругать слугу, но меня потревожил не он. Пришла Кандакия, служанка Федры. Она сжимала в руках тарелку с едой. Я принял блюдо, учтиво кивнув. Служанка шагнула к двери, но потом опять повернулась ко мне.

— Господин, прошу вас, принцесса достаточно настрадалась.

— Я понимаю. Но она сильнее, чем тебе кажется.

— Вы можете организовать ее отплытие на Крит? — взмолилась Кандакия, заламывая руки. — Я слышала, у вас есть деньги и ресурсы. Вы не можете подготовить корабль?..

Служанка запнулась, слова замерли на ее губах. Она увидела ответ на моем лице. Я даже не стал его скрывать. Никакой корабль я готовить не собираюсь.

— Царица просила моей помощи, и я помогу ей, — мягко ответил я. — Наш дворец — опасное место, и я не могу гарантировать Федре безопасность, но я постараюсь помочь ей.

Кандакия печально кивнула. Больше она ничего сделать не могла.

Провожая ее взглядом, я задавался вопросом: отчего женщины столь глубоко проникаются чувствами к тем, кому служат?

КАНДАКИЯ

Я покинула комнаты Трифона с противным привкусом во рту. Мне не то чтобы не нравился этот мужчина, я просто ему не доверяла. Если женщины небезразличны Трифону, то почему он не женился? Если ему свойственны отеческие качества, то почему у него нет детей?

Федра не будет меня слушать.

Она и не слушала, поскольку к моему возвращению уже крепко спала. И впервые с того дня, как она вернулась из леса, лицо ее было умиротворенным и гладким, без единой морщинки от беспокойства. Жаль, я не разделяла ее спокойствия и облегчения.

Утром я ждала от Трифона сообщения, поэтому растерялась, увидев за порогом его самого, когда пошла открыть дверь на стук, прервавший наш завтрак. Смешавшись, я пробормотала, что мне надо подготовить принцессу к приему посетителей.

Сидя на своей кровати, я наблюдала за происходящим в главной комнате через оставленную приоткрытой дверь. Сначала Трифон взял руки Федры в свои — меня от этого его жеста пробирала дрожь, принцессу же, видимо, он не тревожил, — потом посмотрел ей прямо в глаза и сказал:

— Ваше величество, я тщательно обдумал ситуацию, в которой вы оказались.

Федра кивнула. Она стояла спиной ко мне, и ее лица я не видела, но могла представить: доверчивый взгляд огромных синих глаз, порозовевшие щеки, светящаяся кожа женщины, носившей под сердцем дитя. Принцесса молчала, ожидая, когда Трифон объяснит, что придумал.

— Тесей говорил вам о своем плане относительно Афин? О власти народа — демократии, как он это называет?

Федра покачала головой. Конечно, нет. Тесей едва ли парой слов с ней обмолвился после прибытия в Афины.

— Частью этого плана является установление судебной системы. Системы правосудия. Вам известно, что в настоящее время при совершении преступления царь сам судит обвиняемого и выносит приговор. При новой системе судить обвиняемого будут мужи Афин — присяжные. Они выслушают дело и голосованием решат, виновен обвиняемый или нет.

Почувствовав на ладонях влагу, я опустила взгляд: ногти так сильно впились в кожу, что выступила кровь. Мне совершенно не нравилось, куда все это ведет.

— Я советую вам обратиться к этому новоявленному суду присяжных, с тем чтобы они признали вину Ипполита.

— Господин, вы неправильно понимаете мои с Тесеем отношения, — отозвалась Федра. — Для него мое слово против слова Ипполита — ничто.

— В том-то и прелесть новой, им же задуманной системы. — Глаза Трифона восторженно блеснули. — Решать будет не он. У него будет всего один голос, как и у остальных.

— Понятно, — с сомнением в голосе произнесла принцесса.

Неудивительно. Меня Трифон тоже не убедил.

— Все знают, каков на самом деле Ипполит. Это ваш шанс выступить за себя.

— Да, — протянула Федра, — выступить за себя. Против Ипполита. Против любого мужчины, считающего, что он может безнаказанно насиловать беспомощных женщин. И против мужчины, воспитавшего сына так, что тот тоже считает подобное нормой.

— Против Тесея. Против мужчины, который подверг вас опасности. Против царя, — мягко сказал Трифон.

Принцесса воспряла, гордо вскинув голову. Я думала, советник закрепит победу, но он вдруг поднялся.

— Госпожа, я еще не завтракал и вас от завтрака оторвал. Такие решения не принимаются на пустой желудок. Я оставлю вас обдумать возможные варианты. До возвращения Тесея все равно ничего не сделать, а его не будет еще несколько дней.

А мы совсем не ждали его в ближайшее время. Я бываю в кухнях и прачечных, но ни слова не слышала о том, что Тесей уже возвращается назад. По позвоночнику пробежала дрожь. не нравится мне, что у Трифона везде все схвачено.

Он повернулся, чтобы уйти, и отяжелевшая Федра встала.

— Благодарю вас, — сказала она.

— Хорошенько подумайте. На суде вам придется нелегко, даже если большая часть придворных будет на вашей стороне, — предупредил Трифон. — Вас вынудят рассказать о пережитом. Я не могу просить об этом, если вы недостаточно сильны духом.

Зачем вообще ее о чем-то просить?

В отличие от Федры, в его присутствии я не могла высказывать сомнения. Дожидаясь его ухода, я думала о том, как получше выразить свои опасения. Я уже видела, что говорить с принцессой придется осторожно, тщательно подбирая слова.

* * *

Поднять эту скользкую тему я решилась, лишь когда Федра села у окна смотреть вдаль, а я занялась вышиванием.

— Прошу простить меня, моя госпожа, но неужели вы согласны с предложением Трифона?

Принцесса резко развернула голову в мою сторону.

— А почему я должна быть не согласна с ним, Кандакия?

— Вам не кажется, что Трифон слишком скоро подталкивает вас к действиям, из-за которых вы, возможно, больше потеряете, чем приобретете? — не желая разозлить Федру, я говорила с сомнением в голосе.

— Мне не кажется, что он меня к чему-то подталкивает, Кандакия. Я просила у него совета, и он мне его дал. Да и какой у меня выбор? Сделать вид, будто я зачала дитя от бога? Ты слышала Трифона: в таком случае Тесей не оставит нас в живых.

— Останетесь ли вы в живых в ином случае?

Мы посмотрели друг на друга в упор. Принцесса глядела на меня глазами своего отца, и ее взгляд пронизывал, но я выдержала его. Федра моргнула и отвела взгляд.

— Это хоть какой-то план, — пробормотала она.

Из нашего разговора я поняла, что ее можно убедить рассмотреть другой план. У меня нет таких осведомителей, как у Трифона, но за короткий период пребывания в Афинском дворце я разузнала, кто в случае надобности может нам помочь. У меня нет денег, но я могу использовать имя Миноса, известного своим богатством. Не знаю, выполнит ли он потом обещанное мною, но если нет, то я всегда могу надеяться на милость Пасифаи, а как только мы покинем Афины, нам с принцессой уже сложнее будет навредить.

С такими делами обращаются не к служанкам, прислуживающим богачам, а к кухаркам, готовящим еду для всего дворца. Эти женщины, похоже, везде одинаковы: либо дородные и большерукие, либо тощие и жилистые. И те и другие запросто поднимают котлы размером со среднего мужчину и знают человека — брата ли, спутника жизни или даже старуху со славой колдуньи, — который может дать тебе необходимое, каким бы незаконным то ни было.

Служанки аристократок обычно грубы с кухарками, полагая, что их госпожи всегда будут вести себя безупречно и им не понадобятся такого рода услуги. Но рано или поздно мы все нарушаем не нами установленный закон.

* * *

Украдкой заданные вопросы привели меня ночью во тьму коридора самой зловещей части дворца. Холодно не было, но я дрожала и куталась в пеплос. Не стану утверждать, что Крит — идеальное место, но все же в Критском дворце я бы так не тряслась и не волновалась. В Кноссе есть свои темные закоулки, но он также пропитан аурой приличия и цивилизованности, в которой ничто не грозит женщинам средних лет. Афины же лишены щепетильности и культуры, особенно в отсутствие царя.

Мужчину я прежде ощутила по запаху и только потом увидела: в коридоре дохнуло зловонной смесью алкоголя и жирной говядины. Он остановился передо мной, громко хлюпая носом и вытирая его ладонью. Крыса, а не человек. Я стиснула зубы. Встречи с приятным субъектом я и не ждала.

— И кто это тут у нас, а? Не далековато ли ты от своих комнат? — насмешливо прогундосил мужчина.

На мгновение я испугалась, что он не тот, кто мне нужен, а просто аморальный тип, повстречавшийся в неудачный момент. Но затем я взяла себя в руки: естественно, он не станет мне ни с того ни с сего предлагать нелегальные услуги.

— Кухарка Люция сказала, что здесь я встречусь с тем, кто может оказать мне помощь в кое-каких делах. — Я говорила твердым голосом, напоминая себе: я не наивная юная девушка, как Федра, а зрелая женщина, способная владеть собой, особенно с такими грызунами, как это существо.

Мужчина громко хлюпнул носом.

— Люция слишком много болтает. У тебя есть деньги?

— Будут. По окончании работы. — Я затаила дыхание. Это самая шаткая часть моего плана.

— Посмотрим. Что тебе нужно?

— Я служу одной очень знатной женщине. Нужно организовать отплытие для нее и ее компаньонки. Вернуть ее на родину. Отец щедро заплатит за ее возвращение.

Мужчина качнулся на пятках и шмыгнул носом. Я промолчала.

— Если речь о той юной госпоже, о которой я думаю, то ее отец не ограничен в средствах, я прав?

Я кивнула.

— В таком случае почему собственный отец не пришлет за ней людей, чтобы вернуть ее домой?

Хороший вопрос, о котором я сама не подумала.

— Все не так просто, — попыталась найти я ответ. — Тут вовлечена политика. Такой шаг с его стороны будет объявлением войны.

— Если же юная госпожа вернется домой сама, то это примут как должное: красивая девушка сбежала от мужа вдвое старше ее, который к тому же почти не бывает дома.

Я опять кивнула.

— Не уверен, что это также не примут за объявление войны, но меня это не касается. Для меня главное — чтобы было что продать и купить. А в военное время, кстати, этого добра куда как больше. Хорошо. Я могу организовать для вас корабль. Но вам придется оставить здесь все свои вещи. Для них места не найдется.

Я еле сдержала улыбку, представив сундучок Федры с парой-тройкой хитонов и сменным пеплосом. Ни одну принцессу не отсылали с таким жалким приданым.

— Нас это устраивает, — тихо ответила я.

Он назвал цену: столько бронзы, сколько я никогда в жизни не видела. Вряд ли Минос потеряет сон, когда ему ее озвучат, и все же я сократила оную вполовину. Щуплый мужичок должен был ожидать такого, если я выступаю от лица царя. Он назвал другую цену, немного выше урезанной мною, и я с радостью ее приняла.

— Вы отплывете ночью. За госпожой следят?

— Насколько я знаю — нет. — Меня передернуло от этого вопроса. Я ни разу не видела ни охранника, ни чьего-то соглядатая, но внезапно испугалась, что у стен есть глаза, а у дверей — уши, и почувствовала себя жутко наивной.

— Я сам проверю и выясню. Если от меня не будет вестей, значит, уезжать безопасно. Встретимся через два дня у дворцовых ворот, ночью, когда взойдет луна. Если вы придете не одни, встреча отменяется и никакого корабля не будет. Поняла?

— Да, — ответила я, не совсем его поняв.

Следующие его слова все разъяснили:

— Я помогу юной госпоже вернуться к папочке, но помогать сбегающим любовникам не собираюсь. Я ясно выразился? Если с вами будет мужчина, то вы — сами по себе, а я — сам по себе. Возможно, даже заработаю на том, что сообщу о готовящемся побеге госпожи кому должно.

Он громко шмыгнул, и мне вспомнилось, как дворец гудел слухами о воображаемом романе между Ипполитом и Федрой. Мысль о том, что я организовываю их тайный побег, нелепа и абсурдна донельзя, но откуда это знать ему.

— Уверяю, это не тот случай, — холодно отозвалась я.

Мужчина дернул подбородком, прощаясь, и вразвалочку пошел прочь, оставляя за собой смрадный запах.

Я прислонилась к стене, чтобы перевести дыхание. Возможно, я пообещала ему больше денег, чем он мог заработать за всю свою жизнь. Но если он выполнит обещанное, то цена того стоит. Но выполнит ли? Еще и Федру надо убедить, что мой план действий — самый верный.

МЕДЕЯ

Я тосковала по своим ночным прогулкам по дворцу, но Агнета вынудила меня пообещать, что я обожду с ними до возвращения Тесея и мало-мальского порядка. Так что я неприкаянно бродила по комнатам, сходя с ума от скуки и не находя, чем бы полезным заняться.

И тут ко мне подошла Кассандра.

— Госпожа, — обратилась она ко мне услужливо, что для нее редкость, — у меня для вас новости. Молодые люди завтра отправятся на охоту и вернутся лишь через неделю.

Я сердито уставилась на нее. Я столь долго находилась в подавленном состоянии, что раздражение прорывалось даже в простом разговоре.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Мы подумали, что вы не захотите упустить эту возможность. Прогуляться, — сказала Агнета.

За что тоже удостоилась гневного взгляда.

— Мне не нужно чье-либо разрешение, чтобы пройтись по дворцу. Я не боюсь толпы юнцов.

Служанки кивнули и отвели взгляды, занявшись своими делами: вышивкой или чем там, не знаю. В глаза они мне не смотрели, и я смягчилась.

— Да, неплохо было бы прогуляться завтрашней ночью. И эту ночь я выбрала сама, независимо от вас. Поняли, девушки?

Они безмолвствовали.

— Поняли? — уже громче повторила я и услышала согласное бормотание.

* * *

Следующей ночью я снова гуляла по коридорам дворца и чувствовала себя куда как лучше. Несмотря на жару, я по-прежнему скрывалась под черной накидкой.

Когда путь привел меня к покоям Федры, в голову пришла мысль: а почему бы не сбежать на Крит? Я слышала, царь Минос не из сострадательных людей, но царица Пасифая — моя тетя, хотя мы никогда и не встречались. Я могу принести вести об их дочери, которые они, безусловно, будут рады получить. А уж там я расстараюсь, чтобы прийтись по душе царю и царице и остаться на Крите подольше. Какую из служанок мне туда взять? Без сомнения, Агнету. Кассандра полезна, но она афинянка по рождению и воспитанию. Вряд ли она захочет покинуть двор, в котором так хорошо научилась выживать.

Мысли метались с одного на другое, но не затрагивали Ясона. Я не позволяла себе думать о нем с того дня, как оставила Коринфский дворец, превратившись в кочующую царицу без крова. Его рыдания, сопровождаемые крокодиловыми слезами, до сих пор звенят в моих ушах. Они обнаружили мое исчезновение, когда я была уже на корабле. Вся знать высыпала на берег поносить меня. Они все купились на ложь Ясона — или им удобно было поверить ему. Отец его новоявленной невесты стоял рядом с ним, махая своим скрюченным посохом, посылая проклятия мне вослед и призывая на меня кару богов.

— Бездушная женщина, — по-моему, кричал он. — Ты не мать!

А из него какой отец? Это его дочь оставалась с Ясоном. Мои дети, по крайней мере, освободились от него.

Я ускользнула из дворца ночью, а утром — чудесным ясным утром — мой корабль отплыл, и яркие лучи солнца слепили злобных очевидцев, оставшихся за моей спиной. От облегчения я откинула голову, и солнечный свет, казалось, исходил от меня самой. Я купалась и грелась в нем — правда, недолго. Стоявшим на берегу тоже чудилось, будто яркий свет излучает уходящий корабль, это и породило слухи, что мой побег устроил бог Гелиос.

Я мысленно вернулась в тот день, но не к Ясону, а к маленькому телу, которое он держал в мускулистых руках. Сердце сжалось. Он даже после смерти владел телом дочери и способен помнить моих детей, чего я не могу себе позволить. Иначе сойду с ума.

Вместо этого я стала рассуждать о том, что понадобится мне в путешествии, как раздобыть корабль и решить другие практические проблемы. Но яркие мысли-бабочки не годилось обдумывать во тьме дворца, по пути к критской принцессе, у которой я намеревалась разжиться самыми свежими новостями, чтобы потом преподнести их ее родителям.

Мы не виделись с Федрой несколько лунных циклов, и я смутно представляла ее нынешнее положение. Я могла бы присочинить, как она поживает, но, боюсь, у Миноса тут свои информаторы, и если мои сведения разойдутся с его, то мне это выйдет боком.

Дойдя до покоев принцессы, я остановилась. Я ожидала застать ее спящей, но из-под двери лился свет лампы, сияющий во тьме ночи, и из комнат доносились голоса: женский, мелодичный и юный, и мужской, грубоватый и старческий. Я осмелилась подкрасться к двери и прижаться к ней ухом.

— Вы хорошо обдумали мое предложение, ваше величество? — спросил мужчина.

— Да, — ответила Федра. — И…

— Подождите, — прервал их третий голос, зрелой женщины, — наверное, служанки принцессы.

Мне вспомнилась хмурая, недовольная женщина. Я думала, только мои служанки столь непочтительны.

— Кандакия, — озвучила мою догадку принцесса, — сейчас не время…

— Есть корабль, — снова поспешно перебила свою госпожу служанка, желая поскорее высказаться. — Мы можем обсудить детали позже, но, ваше высочество, у нас есть возможность уплыть. Возможность вернуться на Крит, к вашим родителям.

Не допустила ли она ошибку, обратившись к Федре «ваше высочество»?

Я заметила щелку в двери и прильнула к ней глазом. Она дала удивительно хороший обзор. Я увидела мужчину — старого паука Трифона. Служанка не была видна. А потом из кресла поднялась Федра, и по ее округлившемуся животу и оставшимися тонкими рукам я поняла, что она носит ребенка. Недаром служанка хочет увезти ее из Афин. «Что же я раньше сюда не вернулась?» — упрекнула я себя.

— Не «ваше высочество», а «ваше величество», — подтвердила мои опасения Федра. — Я царица этого дворца, даже если со мной тут не обращаются должным образом. Единственная царица этого дворца. А ты предлагаешь мне сбежать отсюда, как какой-то преступнице. — Ее голос возвысился, речь изменилась. — На мне нет никакой вины. Я не прелюбодейка. Я осталась верна своему мужу.

«Продолжай, — подумала я, — окажи мне услугу».

Принцесса, распалившись, ударилась в красноречие:

— Надо мной жестоко надругался мой собственный пасынок. Обещаю тебе: я добьюсь правосудия. Боги видели, что случилось, и не оставят это безнаказанным. Сначала Тесей убил моего брата. Теперь его сын обесчестил меня. Господин Трифон говорит, что я могу добиться наказания виновного в суде. Я верю, что такова воля богов.

Трифон зааплодировал ее пламенной речи.

— Значит, ваше величество, вы намерены обратиться в суд присяжных, чтобы Ипполита осудили за изнасилование?

Ее голос прозвенел колокольчиком, чисто и страстно:

— Да.

Я тихонько вернулась к себе, страшно довольная ночным приключением. Лучшей ночи для прогулки выбрать было невозможно. Теперь нужно решить, как использовать новообретенную информацию. Для кого она будет иметь большую ценность: для Тесея или для Миноса? Либо мне повременить и подержать ее при себе?

АКТ III

Федра говорит и говорит, и Ипполит не выдерживает. Он вскакивает на ноги, отталкивает удерживающую руку отца.

— Она лжет, — кричит он визгливо, точно мальчишка.

Но его крик заглушают друзья, тоже уже стоящие на ногах.

— Лгунья!

— Шлюха!

— Колдунья!

Федра вздрагивает от каждого из этих слов, словно от ударов камней. Юноши подставляют пальцы к голове, изображая рога, и притворно бодают друг друга, громко хохоча. У Ипполита отлегает от сердца. Она всего лишь смертная женщина, слабая, несовершенная. Ему нечего бояться.

Он охает от пронзившей плечо боли. Пальцы Тесея впиваются в его плоть, дыхание опаляет ухо.

— Сядь.

И тогда Ипполит остолбенело не двигается.

— Послушай меня, — говорит отец. — Немедленно сядь.

НОЧНОЙ ХОР

Царь возвращается. Царь возвращается.

Его корабль уже виднеется на горизонте. Считают, что он будет здесь через пару дней.

Как он поступит, увидев, что здесь происходит? Он хотел, чтобы его дворец сравнился с критским, а вернется к грязной яме с бешеными медведями.

Мы даже толком не убирали. Старались как можно меньше оставаться на виду.

По коридорам до сих пор шныряют дикие животные.

Ипполит устроил во дворце бесчинства.

А кто-нибудь видел царицу? Ну, после… после того.

Нет. Но, судя по еде, которую готовит для нее служанка, и белью, которое та стирает, царя, возможно, по возвращении ждет сюрприз. И сюрпризу этому шесть лунных циклов.

Но его не было семь лунных циклов. Сюрприз будет неприятным.

Все это плохо закончится.

СУД

ФЕДРА

Мы с Трифоном подготовились к возвращению Тесея. Тот собрал собратьев-афинян в трапезной, чтобы гордо рассказать о своем триумфе. Я ждала за дверями, пока он не начнет говорить, затем толкнула одну створку и вошла в зал умышленно неспешно, не отрывая взгляда от Тесея. Трифон деликатно умалчивал при дворе о моем состоянии, но мой большой выпирающий живот теперь красноречиво говорил сам за себя.

По указке Трифона я, облаченная в белый хитон и с заплетенными волосами, напоминала саму богиню Афину. Он бы мне и сову вручил, если бы смог найти. Свободный хитон облегал округлый торчащий живот, и собравшиеся в зале мужчины смотрели, открыв рты, как я медленно иду к Тесею. Они не видели меня несколько месяцев и не были готовы к такому. Не удержавшись, я украдкой кинула взгляд на Ипполита, хотя Трифон предупредил меня этого не делать. Принц спал с лица.

Малыш внутри шевелился, пиная меня ножкой. Я ежедневно пыталась разделить в сознании дитя и его зачатие, но увидела сейчас перед собой Ипполита, который все еще ходит, дышит и живет как ни в чем не бывало, и захотела вырвать ребенка из своего чрева. Я оступилась. Никто не бросился мне помочь, и я продолжила свой путь к царю. Снова взглянула на Ипполита, и он отвернулся с непроницаемым лицом.

Наверное, все ожидали, что я паду пред Тесеем на колени, обниму его ноги руками и буду молить о прощении. Сам Тесей точно ждал именно этого и даже простер руку к моей голове. Но я резко остановилась в недосягаемости от его ладони, царственно выпрямила спину и произнесла:

— Мой господин, я рада твоему возвращению. В этом дворце подло преступили законы ксении и попрали родственные связи. Твой сын надругался надо мной, и я ношу его дитя.

За спиной послышались шепотки. Я выступила с серьезным обвинением. Более того, во дворце было немало суеверных людей, и сейчас многие из них заговорили о скудном урожае этого года. Трифон предполагал, что так и будет. В ином случае он сам начал бы перешептываться об этом. Еще он говорил, что я услышу слово «Фивы». Этот город поразила чума, и, по расхожему мнению, виной тому юный царь, женившийся на своей матери. И то и другое нам на руку, и мы это используем.

— Ложь! — закричал Ипполит.

Дернулся сбежать, но один из друзей схватил его за руку.

— Ложь! — глухо подхватил он за принцем.

Он знал, что сделал Ипполит. Все они знали. И бездействовали.

Тогда вперед вышел Трифон.

— Тесей, это серьезное обвинение, — вкрадчиво проговорил он. — Мальчику нужно дать возможность доказать его невиновность, не правда ли?

Лицо Тесея побелело, даже несмотря на загар. И нет, я не тешу себя иллюзией, что его волнение связано с защитой моей добродетели. Просто, всегда просчитывая все на два шага вперед, Тесей мгновенно увидел путь, к которому подвел его Трифон. Его сына, его любимого сына, ждет суд, и в рамках новой политической системы он не может сделать ничего, чтобы спасти Ипполита.

Как сладка справедливость!

Ипполит выдернул руку из хватки друга.

Тот прошипел, как ему казалось, тихим голосом:

— Не беги. Они решат, что ты виноват.

Ипполит уставился на мой живот. Сделал нетвердый шаг к отцу.

— Папа, я этого не делал.

Это прозвучало настолько по-детски, что я вспомнила: ему всего шестнадцать. Но это не помешало ему причинить мне боль.

— Молчи, Ипполит, — велел Тесей. — Мы поговорим наедине. Трифон, он еще ребенок. Неужто эта судебная морока обязательна?

— Конечно, нет. Ты царь. Можешь единолично принять решение.

Ипполита уже заметно трясло, голова втянулась в широкие плечи. Он протянул ко мне руку и тут же опустил под яростным взглядом отца.

— Ипполит, тебе разве не нужно?.. — Тесей осекся, и я еле сдержала усмешку. Даже отец неспособен придумать для сына поручение, которое тому нужно выполнить. — Заняться лошадьми? — закончил он. — А ты, Федра, выглядишь усталой. Тебе следует прилечь.

Трифон предупредил, что, скорее всего, Тесей меня отошлет. Но, направившись утиной походкой к двери, я вдруг осознала, что окажусь в пустых коридорах вдвоем с Ипполитом. Вспомнилось, как его кулаки, сейчас сжатые по-мальчишески, били по моему лицу, и я встревоженно обернулась. Однако моей безмолвной мольбы присутствующие мужчины не услышали.

Помощь пришла с неожиданной стороны. Приоткрылась дверь, и в зал просунула голову служанка.

— Мы пришли за принцессой, — едва слышно сказала она.

Девушка смотрела в пол, но я узнала ее: это она помогла мне вернуться к себе после надругательства Ипполита.

Мужчины не обратили на нее внимания, и она отворила дверь пошире, показав мне стоявших в коридоре служанок. Я пошла к ним. Дверь закрылась за мной, и собравшиеся в зале принялись обсуждать случившееся так, словно оно не имело ко мне никакого отношения.

Женщины образовали вокруг меня живую стену. Я взглянула на служанку, шедшую рядом. Кандакия. Она улыбнулась мне, но не потянулась взять за руку. Мы молча шли в покои, и служанки подстраивались под мой медленный шаг. Время от времени я удивленно обводила их взглядом. Должно быть, эти женщины или кто-то из них — мой ночной хор. При этом, хоть это и прозвучит грубо, они далеко не красавицы. У большинства отсутствует часть зубов, несколько женщин полные, а одна так ужасно худа, что ее не заметишь, встань она боком. Припомнилось, как звали Ариадну — Ариадна Прекрасноволосая — и сколько поклонников у нее было. Возможно, мужчины ищут в женщинах не только красоту. Вероятно, жажда обладать моим телом была вызвана в меньшей степени моей внешностью и в большей — желанием подчинить меня, присвоить себе.

— Спасибо, — шепнула я женщинам, дойдя до своих комнат.

Они кивнули и тихо удалились.

— Это ты договорилась с ними? — спросила я Кандакию позже, когда она расчесывала мои волосы, готовя меня ко сну.

Кандакия покачала головой.

— Нет, меня лишь попросили участвовать в этом, — ответила она, не прерываясь, а потом, несколько раз проведя гребнем по моим волосам, остановилась: — И вряд ли это устроил Трифон.

Согласна.

* * *

Трифон, как и обещал мне, убедил Тесея устроить суд присяжных. Семь дней спустя я сидела на камнях на берегу, глядя на опущенные в морскую воду ноги. За мной, находясь на почтительном расстоянии, наблюдал охранник. Его решил приставить ко мне Трифон, подав свою идею Тесею так, словно тот сам до этого додумался. Мне было все равно, я впервые чувствовала себя в достаточной безопасности, чтобы покинуть дворец.

Меня без конца терзали сомнения. Почему я не послушалась Кандакию и не вернулась на Крит? Сейчас могла бы сидеть на критском пляже под защитой трех охранников, знакомых мне с детства, снова трапезничать в главном зале. Вокруг кружили бы юные аристократы, просившие моей руки в былые дни. Они спрашивали бы: «Они там совсем примитивные, в Афинах?» И я бы отвечала: «Вы даже вообразить не можете, до какой степени!»

На этом мое воображение обычно стопорилось. Ведь если я вновь окружена друзьями — юношами и девушками Кносса — и привычной обстановкой, в которой родилась и выросла, тогда и Минос тоже должен быть жив и жаждать наших встреч и рассказов о том, какова жизнь за пределами лабиринта. Я знала, что боги покарают Тесея, но думала, что я тут лишь для засвидетельствования оного. Я не сознавала, что моя собственная плоть станет полем битвы, на котором месть и свершится.

Теперь мы ждем, когда созовут мужей Афин для судебного заседания. Готовим с Трифоном мою историю. Трифон отказался представлять мою сторону, сославшись на пожилой возраст и недостаточное красноречие. Честь защищать меня досталась молодому мужчине по имени Критон. Мы встречались с ним, и он понравился мне меньше Трифона, но я верила, что Трифон желает мне добра, а значит, Критон сделает на суде все возможное. Просто он показался мне чересчур амбициозным, а я не хочу, чтобы мое дело использовали в политических целях. Я поделилась этими мыслями с Трифоном, чем вызвала у него добрую улыбку.

— Но, госпожа, главное ведь — ваша победа. Разве важно, что благодаря ей приобретут другие?

— Полагаю, что нет, — признала я. — Но цели Критона по сравнению с моей слишком низменны.

— Вы слишком чисты и благородны, принцесса, — мягко пожурил Трифон. — Он расстарается вовсю, понимая, что ваш успех ему выгоден. Чего еще желать? Лучше такой, как он, нежели простой благодетель, ничего не выигрывающий от вашей победы.

— Например, вы? — лукаво заметила я, и он рассмеялся.

— Например, я. Потому я и не могу представлять вас в суде. Мне не хватит духу бороться. Критону хватит.

Тогда я признала поражение. Сейчас же, с холодным разумом (и холодными ногами), я думала о том, что мне следовало яснее выразить свое беспокойство. Если Критона заботит только собственное политическое продвижение, то при должной мотивации он не задумываясь примет другую сторону.

Стоило ли ввязываться во все это с Трифоном? За прошедшие недели я стала слишком зависима от него, делюсь с ним всеми своими мыслями. Кандакия же, наоборот, ненавидит его и никогда не остается в покоях при нем.

— Прошу простить ее поведение, — однажды извинилась я перед Трифоном. Он тогда пришел неожиданно. Кандакия вскочила и, пробормотав что-то об ужине, умчалась на кухню. — Она очень груба, я знаю, но другой служанки у меня тут нет.

— Не переживайте, принцесса, — отозвался он. — Я понимаю, почему она так себя ведет. Кандакия полагала, что обеспечила себе безопасный путь домой. Она не ожидала от вас подобной смелости. Эта женщина стара и тоскует по дому. И винит меня в том, что сейчас она тут, а не там. По крайней мере, она груба со мной, а не с вами.

Мне показалось криводушным то, что Трифон назвал Кандакию старой, когда сам годится ей в отцы, но я промолчала. В конце концов, она только что непочтительно выскочила за дверь, выказав свою неприязнь, — на Крите такое поведение немыслимо для служанки. Мама приказала бы ее высечь. А я даже не знаю, к кому обращаться за подобным наказанием.

За спиной, привлекая мое внимание, покашлял охранник. Вздохнув, я нехотя вытащила ноги из воды и вытерла их принесенной тряпицей. Тесей согласился на мои дневные прогулки, и я выходила на пляж, когда солнце восходило над самым высоким деревом, и уходила, когда оно опускалось до его нижних ветвей. При желании я могла гулять и подольше, но тогда я уже была бы на пляже не одна, а мужчины вели себя в моем присутствии столь невообразимо непристойно, что проще уйти. Трифон пытался вразумить Тесея, убеждал его ограничить передвижения Ипполита, ведь это он обвинялся в преступлении, а не я. Но, когда дело касалось его возлюбленного сына, Тесея было не пронять. В моих покоях жарко и душно, но я стараюсь не покидать их, не считая драгоценных часов, которые могу в одиночестве провести на пляже.

Я надела сандалии и завязала на щиколотках ремешки. Затем пошла по пляжу ко дворцу.

НОЧНОЙ ХОР

Какой еще суд? Кем себя возомнила принцесса, подняв весь этот шум?

Она лишь взбесила их, и теперь они отыгрываются на нас. Ипполит превратился в чудовище. Он носится с дружками по дворцу, доказывая каждому встречному свою невиновность, а потом они возвращаются в комнаты, видят нас и насильничают снова и снова.

Я жалела ее, но из-за нее наша жизнь стала совсем невыносимой.

Она что, не могла смолчать?

А вы ей верите? Я слышала, она с самого начала положила на него глаз.

Мы все видели, как она таскалась за ним по дворцу.

Она носит его ребенка. Может, она выдумала все, чтобы убедить Тесея, что в его отсутствие была ему верна.

Принцессы тут устраивают суды, а кому-то все еще приходится застилать этим животным постели и ложиться в них.

МЕДЕЯ

С возвращения Тесея я гуляю по дворцу каждую ночь. Разговоры вокруг только о суде. Кто лжет: Ипполит или Федра? Федра — критская шлюха, извращенная, как и ее мать? Или Ипполит — жестокий насильник, как и его отец? Все ведь знали — а если не знали, то их сейчас просветили, — что Ипполит — сын царицы амазонок, которую Тесей взял силой. У каждого свое мнение. В ночь перед судом Агнета ждала, когда я вернусь в свои комнаты.

— Вы только и делаете, что подслушиваете под дверями, — обвинила она меня.

— А ты только и делаешь, что дерзишь, — парировала я. — Разве так ты должна говорить со своей госпожой?

Ее тощие плечики поднялись и опустились, точно маленькие костлявые зверьки.

— Так прогоните меня.

— Тебя следует побить, — обронила я, но вместо этого уселась за стол. Надругательство над принцессой надломило Агнету. Ничего не стоит полностью ее сломить. — Ну подслушиваю я. Что с того? Ты хоть представляешь, что творится во дворце?

Она присоединилась ко мне за столом и подвинула подготовленный для меня кубок с вином.

— Я знаю, что творится во дворце. Но не понимаю, какое отношение это имеет к нам.

— Я сама пока не разобралась в этом до конца, — признала я. — Но собираю сведения, которые нам помогут.

Агнета фыркнула.

— Нам поможет отъезд. Госпожа, вашу голову подадут на блюде, если узнают, что вы еще здесь.

— Кому? Тесею? Он сейчас отвлечен непокорством жены. — Я пригубила вино. — Недурственное, благодарю.

— Надеюсь, оно поможет вам уснуть. Жена Тесея — ваша кузина. И ей покровительствуют боги. Вам — нет. На вашем примере он преподаст урок другим. Он прикажет публично вас высечь. Тесей всегда ненавидел вас, и сейчас вы даете ему повод выместить на вас свою ярость. Госпожа, нам нужно уезжать.

Такая юная и отчаянная. Мне стало жаль ее. Но жалость, вызванная привязанностью, не любовь. И я понимала разницу.

— Агнета, дорогая моя, — мягко начала я, — если ты так боишься, я могу устроить твой отъезд. Ты вольна отправиться…

Она отвернулась от меня, что и к лучшему. Я понятия не имела, куда ей плыть. Не знала, как вернуть ее семье.

— Перечисленные тобой наказания… Агнета, неужели ты думаешь, что мне не все равно? — сказала я другое.

— Мне не все равно, — отозвалась она, продолжая сидеть отвернувшись.

— И я благодарна тебе за это. Но с тех пор как мои дети… как мои дети… — слова не давались мне, и я их пропустила: — Мне все равно, что будет со мной. Жизнь для меня — сущая мука. Только смерть имеет значение, что будет до нее — нет. Нынешняя дворцовая интрижка лишь слегка отвлекает меня от этих мыслей.

Агнета медленно повернулась ко мне.

— Это больше чем интрижка. Будет суд.

— А ты полагаешь, восторжествует справедливость? — поинтересовалась я, искренно желая знать ее мнение.

— Конечно, госпожа! Это демократия в действии, — с благоговением в голосе, пылко ответила она. — Власть народа!

Интересно, с кем она успела пообщаться?

— Власть мужчин, — поправила ее я. — Причем свободных. И потом…

На память пришел подслушанный ночью разговор двух присяжных, неспешно возвращавшихся в свои комнаты. От них пахло выпивкой. Я почувствовала всплеск иррациональной ненависти. Они тут свободно и беспечно разгуливают, в то время как я вынуждена таиться как вор.

— Что для тебя завтрашний суд? — спросил один.

Голос я не узнала и в скудном свете не могла разглядеть лицо.

— Хорошая возможность, ничего более, — ответил другой.

Я застыла. Если не ошибаюсь, это голос Трифона.

— Меня удивило, как сильно ты настаивал на суде. Я думал, мы с тобой единогласны в том, что права народа — сказочка, скормленная царю няней в его младенчестве.

— Ты не ошибался, Скирон. Так думают все, кто в своем уме. Ты видел молодых шутов, вьющихся вокруг принца? Разве они должны иметь право голоса в управлении нашим царством?

— И все же Тесей неплохо потрудился, склонив на нашу сторону жителей Аттики. Без своих страстных речей за демократию он бы этого не добился. Я мысленно вздохнула. Самые скучные для меня дворцовые сплетни — о политике.

— Да, он усмирил склочные массы и крестьян. Но когда мы сформируем войска, всем должно быть ясно как день: царь Афин — это царь и есть. Думаешь, Минос позволит крестьянам голосовать по важным вопросам? Думаешь, мы победим критян, если будем тратить время на совещания с сельскими дурнями?

Его собеседник рассмеялся.

— Значит, мы с тобой мыслим одинаково. В таком случае почему ты так настаиваешь на суде?

Ответ последовал не сразу, словно мужчина собирался с мыслями.

— Царица должна выиграть суд, — наконец произнес он. — Не только потому, что она говорит правду, а она не лжет. Скирон, ты прекрасно знаешь, что Ипполит — мерзавец и принцессе ни к чему лгать. Но как Тесей будет жить с сознанием, что его любимого сына и наследника приговорили к смертной казни? Какой у него будет выбор, кроме как отменить свою судебную систему и вернуть себе власть?

Мужчины удалялись, и их голоса становились тише, но я расслышала полный восхищения ответ Скирона:

— Это гениально, Трифон! Я распространю об этом слух. Царица должна победить.

Я не стала рассказывать это Агнете, заметив:

— Правосудие порой сродни женщине, с которой дурно обращаются. Не всегда все так, как должно быть.

Агнета, наверное, решила, что я вновь говорю о своих детях, поскольку ничего не ответила, поднялась, забрала у меня опустевший кубок и на секунду положила ладонь на мое плечо. Подобную вольность я не спустила бы с рук никому другому, даже юной принцессе. Но Агнета особенная. У нее нет никого, кроме меня.

ФЕДРА

После ухода Трифона я ждала, уронив голову на руки. Кандакия открыла дверь спальни, вошла и села на освобожденное Трифоном место. Посопела недовольно, почувствовав оставленное его телом тепло. Кандакия не просто выказывала неприязнь к Трифону, она искренно не любила его.

— Что ты думаешь? — спросила я, и голос надломился от усталости.

— Что он считает вас простодушной девушкой, которая будет плясать под его дудку, — ответила она.

Не на такой ответ я рассчитывала, однако сгодится и он.

— Как, по-твоему, я должна поступить? — переформулировала я вопрос, хотя и так уже, кажется, знала ответ. И не ошиблась.

— Уплыть отсюда. И как можно скорее. Вам нельзя здесь оставаться.

Об этом же Кандакия говорила чуть ранее, когда я вернулась с пляжа. И в ее словах был смысл. Более того, чем больше я слышу о том, как проходит судебное разбирательство, тем сильнее сомневаюсь в своей победе. О, возможно, Ипполита и признают виновным. Только какой ценой для меня и моего нерожденного дитя? Стоит ли оно того? Я снова опустила лицо в ладони. Хотелось поступить правильно. Хотелось быть борцом, каким считает меня Трифон, выступить за себя в его версии правосудия. Но хватит ли у меня на это сил?

— Не знаю, Кандакия, — вздохнула я. — Как мне хотелось бы, чтобы здесь была мама.

При упоминании моей мамы Кандакия отвела взгляд. Это было слабое место в ее аргументах. Разве мама не оставалась все эти годы на Крите, несмотря на то что люди говорили о ней самые ужасные вещи? Она не сбежала с сыном к родителям, как бы сильно ей, возможно, того ни хотелось. Я шумно выдохнула, досадуя на себя и ситуацию в целом.

— Почему это должна быть я? — вырвалось у меня.

Кандакия глянула на меня непонимающе, сведя брови.

Я пояснила:

— Мы обе слышим ночной хор. Я знаю, ты слышишь голоса, что бы ты ни говорила. В этом жутком дворце женщин постоянно насилуют. Почему не убедить одну из них возбудить дело против насильника? У Трифона будет свое правосудие, у Критона — судебное заседание, а я вернусь домой с ребенком.

Кандакия промолчала. К этому времени я уже поняла: молчание Трифона или Кандакии говорит о том, что мои слова лишь укрепляют позицию другого. У этой парочки больше общего, чем им кажется. Просто одного судьба сделала высокопоставленным политиком, а другую — служанкой. Ясное дело, меня никто не сможет заменить. Я жена царя, живущая в Афинах под защитой ксении. Меня присяжные обязаны выслушать. Служанку же, над которой насильничает их соплеменник, никто слушать не будет.

— Надеюсь, я ношу мальчика, — сказала я. — Мальчик с таким насилием не столкнется. Мальчик сможет постоять за себя. И ему не придется сбегать на Крит.

— Мальчик может погибнуть, давая отпор, — спокойно заметила Кандакия.

Мы погрузились в молчание. Не знаю, о чем размышляла Кандакия. Я же думала о своих братьях: они не были воинами, но их обоих убили афиняне.

* * *

Наступил новый день, и я попыталась найти успокоение в палящем на небе солнце. Нет, с внучкой Гелиоса не случится ничего плохого под неусыпным оком светила. Глубоко вздохнув, я облачилась в свои самые скромные хитон и пеплос. В главный зал я шла, плотно сжав губы, с решительным выражением лица. Чутье говорило, что я должна быть насколько возможно хладнокровной и собранной, если хочу, чтобы ко мне прислушались и не сочли истеричкой. Сейчас не время для эмоций и слез.

Войдя в зал, я увидела, что обстановку изменили: в центре поставили кресло, вокруг него — скамьи. Я буду давать показания в окружении мужчин. На секунду я пожалела, что рядом нет никого, кто меня поддержал бы, пусть даже Кандакия. Но тут же себя одернула: я царица. Опустилась в стоявшее посреди зала кресло и стала ждать.

Первыми вошли мужчины в годах, поглаживая бороды и переговариваясь друг с другом. Подозреваю, они тоже предпочли бы находиться сейчас в любом другом месте. Сначала они оставили место в середине передней скамьи пустым: наверное, для Тесея. Однако после появился Трифон с несколькими незнакомыми мне мужчинами, и их предшественникам пришлось потесниться, заняв и центральное место.

Минутой позже вошел Тесей и с удивлением огляделся. Ничего не сказав, молча сел на третью скамью с конца. Мы ждали в тишине, когда займут последнюю скамью. Вскоре в коридоре раздались крики и гиканье приближавшихся к залу молодых мужчин. Они ввалились в зал толпой, первобытно стуча кулаками о кулаки и грудью о грудь. И тоже удивленно застыли. Я скрыла усмешку. Они явно планировали прийти раньше всех, усесться впереди и стращать меня, но припозднились с подъемом. Первая, хоть и незначительная, победа опыта над юностью.

Покричав, поспорив и потолкавшись, молодежь расселась. Я искоса глянула на Ипполита. Он сел с краю скамьи, напряженный, словно готовая к броску змея. Один из друзей шутливо завалился на него, и Ипполит раздраженно пихнул его плечом. Его поза придала мне спокойствия. Кто бы что ни думал, Ипполит воспринимал происходящее очень серьезно, а значит, у меня есть шанс выиграть.

Поднялся Тесей. Его худощавая фигура возвысилась над всеми, на нее пала тень от масляной лампы, и на мгновение мне почудилось, будто сам Посейдон явился вершить правосудие. Затем тень сдвинулась, и я увидела, что это не бог, а Тесей устало провел ладонью по лицу.

— Благодарю вас всех за то, что вы пришли. Благодарю тебя, Федра. Царица Федра, — поспешно добавил он, увидев, как я машинально открыла рот для поправки. — Позвольте коротко объяснить, что нас сегодня ждет. Сначала ее величество предъявит обвинение моему сыну, принцу Ипполиту. Если у кого-то возникнут к царице вопросы, вы сможете задать их по окончании ее речи. Затем ее величество оставит нас, и Ипполиту предоставится возможность опровергнуть ее обвинение. После этого мы будем голосовать. Вам всем раздадут жетоны, — Тесей показал маленький восковой диск, — на которых вы нацарапаете две длинные линии, если сочтете Ипполита виновным, и длинную и короткую линии, если сочтете невиновным.

Он продолжал объяснять, что после этого голоса подсчитают, однако процесс голосования меня совершенно не интересовал. Я сидела, ошеломленно открыв рот и думая о другом: Ипполит выслушает все, сказанное мной, и сможет даже задать мне вопросы, а я вообще не имею права находиться в зале, когда он будет говорить?

— Федра!

Я не сразу осознала, что Тесей обращается ко мне. Пришло время выдвигать обвинение. Забавно: судят не меня, а обвиняемой ощущаю себя я.

Спокойно и тихо, в единой тональности, не позволяя ни голосу дрогнуть, ни слезам, подступающим к глазам, пролиться, я рассказала собравшимся о произошедшем. О своих чувствах я старалась не говорить. Страх упомянула лишь с чисто практической точки зрения. Я не говорила о своем растерзанном теле; о мыслях, что так и умру на грязной земле; о том, что не сплю ночами. Я приводила голые, бесстрастные, неопровержимые факты.

Не дав мне закончить, один из друзей Ипполита вскочил на ноги и, трясясь от гнева, закричал:

— Она лжет! Она лжет! Почему вы сидите и слушаете эту лживую шлюху?

Другие друзья Ипполита подхватили:

— Лгунья! Лгунья! Шлюха! Колдунья! Лгунья!

— Хватит! — оборвал их Критон. — Царь Тесей, это суд или театр? Ипполит выскажется в свой черед.

Ипполит откинулся на спинку скамьи и усмехнулся, будто замечание было сделано в его поддержку. Я старалась не смотреть на его лицо, не вспоминать его дыхание на своей шее. Глубоко вздохнув, я сосредоточила внимание на лице Критона, на его веснушчатой переносице.

— У вас есть что еще сказать? — спросил меня Критон.

Спрятав дрожащие пальцы под ягодицы, я вспоминала, как лежала в грязи, как была оставлена умирать, как добиралась до дворца. Факты, повторяла я себе, только факты. Я рассказала о набившейся в рот земле, о лившейся из носа крови — и все это безэмоционально, словно описывала плетение ткани.

Но их пронимало, я это видела, бросая короткие взгляды на сидящих передо мной мужчин. Некоторые прикрыли глаза при упоминании крови, а кто-то плотно сжал ноги. На них действовал мой рассказ.

— Она ничего этого не докажет! — не выдержал еще один друг Ипполита. — Ничего! После всего, что он сделал во славу Афины! Он трижды подряд выиграл скачки. Трижды! Клянусь Зевсом…

— Подумай головой, прежде чем поминать его имя, — прервал его Тесей.

Я удивленно взглянула на него. На лице, как обычно, ни единой эмоции, но голос глух от злости. А, понятно. Если кому и ответит этот бог, то мне. Мой дед Зевс — защитник путников и гостей. Помнится, много лун назад Тесей сам напоминал моей маме о должном отношении хозяина к гостю.

— По правде говоря, Селагус поднял важный вопрос, — заметил Критон.

Молодые люди, потрясенные, затихли, приготовившись слушать, что он скажет дальше.

— Ваше величество, когда вы вернулись в свои покои, по вашим словам, в грязи и крови, вы же не сами отмывали себя?

Я сразу поняла, к чему он ведет.

— Нет, — согласилась я, покачав головой. Представить себе другое нелепо. — Меня отмывала служанка.

— Тогда ваша служанка может… скажем так, свидетельствовать в вашу пользу? Подтвердить, что вы вернулись во дворец полумертвая и в крови?

Он высказался гораздо экспрессивнее меня. Я кивнула.

Тесей вздохнул.

— Хорошо, мы выслушаем служанку. Но на сегодняшний день показаний достаточно. Я ведь не один тут, у кого есть чем заняться? Перенесем на завтра.

Мужчины стали покидать зал один за другим. Кто-то смеялся и хлопал друзей по спинам. Несколько человек подошли поговорить с Ипполитом, другие отворачивались от него. Было сложно понять, выиграем мы или проиграем. Я не вставала, сидела на своем месте как каменная. Или так мне казалось. Опустив взгляд на руки, я увидела, что они дрожат.

КАНДАКИЯ

Трифон теперь постоянно приходил и вызывал у меня все большую неприязнь. Федре нужно было покинуть Афины. Сейчас она была бы на Крите, с родителями. Миносу и Пасифае не впервой заботиться о ребенке, который им не по душе. И этого бы приняли.

Однако, насколько плохи дела, я осознала, лишь придя в общую прачечную. Я усердно пеклась о постельном белье Федры, зная, что ей не спится ночами. Чем тяжелее она становилась, тем больше ворочалась с боку на бок. К утру ее простыни превращались в смятый и влажный ком. С ее матерью было то же самое. Раз в несколько дней я относила охапку простыней и одежды в прачечную и оттирала камнями в воде.

Тем днем я, как обычно, расположилась на свободном месте и сосредоточенно принялась за дело, стараясь не думать о Крите. Там у нас были резервуары с проточной водой, которая смывала грязь, доски, которыми можно было действительно хорошо очистить белье, и я уже молчу про то, что стиркой занимались другие женщины. Сама я не стирала на Крите уже несколько лет.

Я хотела поднять ковш, но тот выскочил из моих рук. Я повернулась, чтобы извиниться за свою неуклюжесть, и осознала, что уронила емкость неспроста. Надо мной возвышались разгневанные женщины: подбоченившиеся, с мрачными лицами. Кто-то из них выбил ковш из моей руки.

Я тяжело сглотнула, но первой не заговорила. Я приходила сюда несколько месяцев и не понимала, какие такие особые правила могла нарушить, поэтому молча ждала объяснений.

— Ты прислуживаешь Федре? — спросила одна из женщин, низкорослая и жилистая, с густыми темными волосами, растущими не только на голове, но и на лице.

— Да, — ответила я, уже понимая, куда идет разговор, — я служу царице.

Я выпрямилась. Страха я не испытывала. И должна ли была? В конце концов, это всего лишь женщины. Да, их больше и они могут меня побить. Но они не изнасилуют меня и не убьют.

— Эта прачечная не для ее вещей, — прошипела другая женщина.

Я подавила улыбку: нелепое обвинение.

— Тогда где мне стирать? — поинтересовалась я. — В море?

— В мо-о-оре? — передразнила мой акцент волосатая.

По возрасту я годилась им в матери.

— Почему вы против того, чтобы я стирала здесь ее вещи? — шагнула я к молчавшей женщине. Краем глаза заметила еще одну, стоявшую в стороне и наблюдавшую за происходящим.

— Это ужасно, — ответила мне молчунья, и из ее глаз брызнули слезы. — С тех пор как она устроила суд, Амфидей ночь за ночью принуждает меня. Это нескончаемая пытка. Раньше у меня хотя бы была передышка, когда они ездили на охоту.

— Замолчи, Ани, — велела волосатая.

— Но это правда, — вклинилась другая. — Мы хотим, чтобы суд закончился. Ипполит взял царицу один раз. Меня с тех пор он насилует каждую ночь. А потом заставляет сидеть и смотреть на то, как он молится своей богине. Заставляет говорить ей, что не он виноват, а я.

Помещение заполнил плач.

— Дорогие, — подняла я руки, — я тоже не хочу, чтобы царица принимала в этом участие. Она беременна…

— Надеюсь, ее ребенок умрет, — прорычала та, что прислуживает Ипполиту.

— Но суд уже не отменить, — продолжала я, словно меня не прерывали. — Если царица выиграет его, то к вам тоже могут прислушаться. Возможно, свершится правосудие для всех нас.

Они разомкнули круг и стали расходиться, споря между собой. Я вздохнула и взяла камень.

— Ты ведь сама в это не веришь? — шепнули рядом.

Я обернулась и увидела служанку Медеи, которая помогла Федре той ужасной ночью вернуться во дворец. Она вцепилась в ковш и прижимала его к себе так, словно искала в нем опоры.

— Не так чтобы очень, — осторожно заметила я. — А ты?

Она покачала головой.

— Я сказала Медее, что нужно уезжать отсюда. Здесь небезопасно.

Я оглядела ее маленькую, скорее детскую, чем женственную, фигурку и горько спросила:

— А где нам будет безопасно? Мы всего лишь женщины.

ТРИФОН

Судебное заседание прошло ожидаемо средне, но, к счастью, победить в этой битве мы рассчитываем не благодаря мастерству ораторского искусства. Выступление Критона отдавало равнодушием. Не подкупили ли его? Возможно, Федра была права на его счет. Ипполит бушевал и ярился, молодняк улюлюкал и свистел, будто находился не в суде, а на состязаниях борцов. Часть зрелых мужей, видя подобное поведение, уверилась в том, что Ипполит — обычный горячий юнец и проступок его — чуть больше чем мальчишеская шалость.

А что же Федра? Она вела себя с достоинством, этого у нее не отнять. Но описание произошедшего далось ей так тяжело, что к концу истории она сидела без кровинки в лице. Кто-то из присяжных даже удивился вслух: к чему спать с такой, когда во дворце полно красивых служанок? Обращение Тесея к Федре «ваше величество» звучало столь насмешливо, что никто из присутствующих не сомневался: царь не считает ее ни женой, ни царицей. В общем, не очень удачный день. А теперь еще Критон выдумал вызвать в свидетельницы эту ужасную женщину, служанку Федры, Кандакию.

Я окликнул идущего впереди Критона. Он остановился и терпеливо подождал меня, а потом тихо сказал:

— Я к царице. Ты, верно, захочешь присоединиться?

Я кивнул. Мы шли молча, пока не обогнали остальных присяжных. Затем я взорвался:

— Это что такое было сегодня на суде? Я думал, ты на нашей стороне!

— А я не знал, что ты принял чью-то сторону, — сверкнул на меня карими глазами Критон. — Я полагал, ты действуешь в интересах Афин.

Я фыркнул. Может, именно такими словами я и апеллировал при царе, но не желал слышать их в ответ от юнца вроде Критона.

— Трифон, наша сторона слаба, — сказал он. — И противостояние знати не поможет делу.

— Тебе привычно выступать перед царем, — отозвался я. — Ты просто пытаешься не потерять благосклонности Тесея. Но у Тесея всего один голос на суде.

— Ты знал, что Миноса зовут царем чести и справедливости? — проигнорировал мое высказывание Критон. — Он известен как справедливый и беспристрастный судья.

— И что с того? — грубовато спросил я.

— У Тесея нет такой репутации. Но, я уверен, заслужить ее он желает. Ты считаешь меня неопытным в судопроизводстве, Трифон, но я уже десять лет разбираю дела перед афинскими царями.

— Ну вот ты снова. — Я понизил голос, поскольку мы достигли коридора, ведущего в покои Федры. — Ты выступаешь не перед царем, а на суде присяжных.

— Перед царем или нет, никому не понравится, если к вердикту его будут подталкивать насильно, — отозвался Критон, опустив голову, чтобы не удариться о балку. Мне не пришлось пригибаться, что не прибавило хорошего настроения. — К правильному вердикту нужно подводить бережно и осторожно, чтобы каждый из присяжных верил: он сам к нему пришел. Аргументы у нас слабенькие, но с должной осторожностью мы подведем присяжных к нужному нам вердикту.

— Надеюсь, ты прав.

Мы постучали в дверь принцессы. Она отворила ее сама, с молочно-белым лицом. Я взял ее за руку.

— Моя дорогая, — сказал мягко, — сегодня вы прошли суровое испытание. Самое худшее позади.

— Это не совсем так, — возразил Критон привычно тягучим голосом. — Ее могут подвергнуть перекрестному допросу. Замалчивать это не имеет смысла, — добавил он, встретив мой сердитый взгляд. — Если ее не подготовить, она растеряется и спутается.

— Нам стоит войти внутрь, а не обсуждать это на пороге, — поспешно заметил я.

Только войдя в главную комнату, я вспомнил, что у так называемой царицы в распоряжении лишь два кресла. Критон занял одно, и я бы с радостью занял второе, но отказался от этой мысли, посмотрев в бескровное лицо Федры. Я усадил ее в кресло, и она не противилась. Дурной знак.

— Ваше величество, вы ели? — спросил я.

Она покачала головой.

— Кандакия готовит для меня критские деликатесы, но мне кусок в горло не лезет.

При воспоминании о критских сладостях меня передернуло.

— Хотите, я велю своему слуге принести вам йогурт или мед? После тягот порой лучшая пища — скромная еда.

Глаза Федры выдавали, что мое предложение соблазнительно, но она вновь отрицательно покачала головой.

— Мне не хотелось бы обижать Кандакию.

— И не стоит. Завтра она даст показания в вашу пользу, — заметил Критон, наклонился вперед и потер ладони. Будничные хлопоты его утомляли, и он предпочел бы приступить к обсуждению дела.

— Это обязательно? — спросила Федра. — Кандакия — просто служанка. Она много лет служила моей матери. Ей будет неловко выступать перед таким количеством мужчин.

— Я не вижу иного способа выиграть наше дело, — ответил Критон, откинувшись на спинку кресла и закинув ногу на ногу.

На лице Федры отразилось отвращение, однако она быстро совладала с собой.

— Я чувствую себя обязанной ей. Кандакия здесь исключительно из-за меня. Я против того, чтобы она давала показания.

— Уверен, на суде ей не будет так тяжко, как вам, — вмешался я. — Она всего лишь расскажет об увиденном. Переживать случившееся заново ей не придется.

Федра по-прежнему выглядела неубежденной. Мы с Критоном вдвоем доказывали ей, насколько важно выступление служанки для нашего дела, и в конечном итоге она согласно кивнула.

— Вам нужно подготовить ее? — спросила принцесса Критона.

— Нужно. Но мы можем сделать это завтра утром. Судебное заседание начнется не раньше полудня.

— Молодое племя будет в восторге, — мрачно заметил я. – Юнцы любят поспать.

— Как и я, — отозвался Критон, встал и потянулся. — А вам, госпожа, требуется больше сна, чем кому-либо из нас. Прошу вас, выспитесь хорошенько. Я понимаю, для вас происходящее — жуткое испытание, но вы еще очень юны. Сон в вашем возрасте исцеляет многие раны.

Мне к этому нечего было добавить, поэтому я сжал ее ладошки в своих руках и тихо произнес:

— Осталось совсем чуть-чуть.

Покинув покои Федры, я пошел в свои комнаты — провести очередную ночь без сна, что свойственно пожилым людям.

ФЕДРА

После ухода Критона и Трифона я ходила по главной комнате из угла в угол. В голове эхом звучали крики друзей Ипполита, называвших меня ужасными, неслыханными словами. Как мама выживала все эти годы, обвиняемая в подобном же, если не хуже? Казалось, я больше и дня не выдержу в этом дворце.

И привлекать к судебному процессу Кандакию бесчеловечно. Легко Трифону и Критону рассуждать о речи служанки на суде. Они видные мужи мира, привыкшие выступать на общегражданских собраниях. Кандакия же — обычная женщина. Я должна была оградить ее от этого. Никудышная я царица.

Досадуя на себя, ругая за малодушие, я услышала стук в дверь. Ожидая увидеть вернувшегося Трифона, приняла благожелательное выражение лица и отворила дверь. Скорее всего, Трифон тоже недоволен работой Критона и пришел обсудить ее со мной наедине. Но, к моему безграничному удивлению, на пороге стоял Тесей.

В коридоре раздавались удаляющиеся шаги. Уходил мой охранник — то ли по приказу Тесея, то ли не желая иметь никакого отношения к тому, что здесь произойдет. Хотелось бежать за ним и умолять остаться. Но какой в том прок? Охранник не станет защищать меня от Тесея и свидетельствовать против Тесея тоже не будет. После ухода Трифона я осталась в покоях одна и только сейчас осознала это.

Я таращилась на Тесея, приоткрыв рот, как деревенщина. Опомнившись, взяла себя в руки и жестом пригласила Тесея в главную комнату. Он вошел, огляделся и, в свою очередь, устыдился.

— Добро пожаловать в мое скромное жилище, господин, — многозначительно произнесла я, и Тесей покраснел. — Прошу, садись сюда или сюда — куда пожелаешь.

— Прости. Я не осознавал, что твои комнаты так скудно обставлены. На Крите ты привыкла к другому.

Мне вспомнились покои царицы: фрески, мягкие подушки и возлегающие на них женщины из материнской свиты — общающиеся, смеющиеся, полностью расслабленные. Я заметила, что голос Тесея при малейшем упоминании Крита становился горьким и глухим. Осознавал он что-либо или нет, ему в любом случае было все равно.

— Я не сужу тебя за это, — солгала я и скупо улыбнулась. — Прошу, садись.

Мы заняли кресла за моим громадным столом. Я ждала, когда Тесей заговорит.

— Этот суд… — сказал он и умолк.

Я молчала, и Тесей начал снова:

— Этот суд не может продолжаться.

— Так положи ему конец, — нахмурилась я. — Ты царь.

— Все не так просто, — отрывисто отозвался он и обвел взглядом комнату. — Ты думала о том, что будешь делать по завершении суда?

— Это зависит от того, признают Ипполита виновным или нет, — резко ответила я. Мы впервые после свадьбы обменялись не парой-тройкой слов. Тесей выглядел раздраженным. Помнится, на корабле по пути в Афины он назвал меня немой. Кажется, прошла целая вечность.

— И что, если его признают виновным? Ты носишь его ребенка.

— Значит, ты мне веришь?

— Неважно, верю я тебе или нет.

Тесей привстал. Наверное, хотел пройтись по комнате, как делают ораторы, но помешал кошмарный стол. Хоть на что-то сгодился.

— Это важно мне, — заметила я. — Зачем ты пришел?

— Суд нужно завершить до того, как дело дойдет до вердикта. Я пришел предложить тебе безопасное возвращение на Крит. Тебе, твоему нерожденному ребенку и твоей служанке.

— И все? Ты думаешь, я не могу устроить отплытие на Крит? — слова вырвались сами собой.

Тесей посмотрел мне в лицо своими ледяными серыми глазами.

— Тогда почему ты этого не сделала? Почему решила уничтожить моего сына?

— А ты не уничтожил мою семью? — поинтересовалась я.

Он озадаченно взглянул на меня.

— Моего брата и мою сестру. Ты обратил мою сестру против родных и убил моего брата.

— Брата?.. Ты о чудовище? Я оказал твоему отцу услугу, уничтожив зверя.

— Минос не чудовище, — процедила я сквозь стиснутые зубы, отвернулась и уставилась в стену, не давая пролиться слезам.

— Твой отец?

Я покачала головой, наблюдая за тем, как на Тесея нисходит понимание.

— Ты говоришь об уроде? О боги, Минос назвал его в честь себя? Похоже, мальчишка был не таким уж и чудовищем. Что же касается…

— Ты убил его… — Мой голос был тих и слаб.

— Да, убил. Твоя шлюха сестра взяла с меня обещание, что я буду добр к нему. Я и проявил доброту, убив его одним быстрым ударом. Она, разумеется, имела в виду другое, но прекрасно знала, какой я человек.

— Ариадна не знала, что ты собираешься его убить?

— Мое намерение было очевидно. Не понимаю, почему она не догадалась. — Он говорил прямо как Ипполит. Как угрюмый мальчик, у которого что-то пошло не по плану. — Конечно, я собирался его убить. Ариадна сказала, что он никогда не причинял никому вреда. Ну а в Афинах говорят другое! Дурак проклятый, он даже не был вооружен, пытался вразумить меня. Лучше бы бежал или, еще лучше, сражался. Твоя сестра хотя бы попыталась дать отпор… — Тесей осекся, увидев на моем лице неприкрытый ужас.

Мы молча смотрели друг на друга, пока до меня медленно доходило значение его слов.

— Ариадна живет с Дионисом, в божественном чертоге, — наконец отмерла я.

Тесей фыркнул.

Я не могу дышать. Я умру. Умру от нехватки воздуха, убитая Тесеем: его слова не хуже рук сдавили мне горло.

— Ты сказал моим родителям, — выдавила я, — перед всем двором сказал, что ее выбрал Дионис.

— Не мог же я сказать, что ее тело лежит в трюме моего корабля. Боги мои, ты, конечно, юна, но далеко не ребенок, Федра. Ты должна была понять, как поняли твои родители.

Мне вспомнилось видение Ариадны с отпечатками рук на шее. Она посоветовала остерегаться Тесея. Вспомнилась мама, стенавшая, что трое ее детей погибли от рук афинян. Он прав. Я должна была понять.

— Как это случилось? Прошу, расскажи. Сейчас тебе это ничем не грозит.

Тесей вздохнул.

— Рассказывать-то нечего. Ариадна помогла мне найти путь в центр лабиринта в обмен на то, что я возьму ее с собой в Афины. Сама же спряталась на моем корабле. Узнав о смерти чудовища, она пришла в ярость.

Я поморщилась при слове «чудовище». Тесей заметил, но рассказ не прервал:

— Ариадна бросилась на меня с кулаками, грозила рассказать обо всем вашему отцу. Она уничтожила бы меня, а вместе со мной — и Афины.

— И ты…

— И я схватил ее руками за горло и задушил.

Тесей с вызовом уставился на меня: брошусь ли я на него, как моя сестра. Но нас разделял стол и меня отягощал ребенок.

— Чего ты добиваешься, Федра? Хочешь разрушить жизни Ипполита, мою и свою? Образумься.

Его тон по-прежнему выдавал раздражение, но я развернулась к нему медленно, неспешно.

— С чего бы это? — Слова капризного дитя, ну и пусть. Я и впрямь хочу разрушить жизни обоих.

— С того, что тебе надо думать не только о себе, но и о ребенке.

У меня вырвался невольный вздох, и Тесей понял, что задел меня.

— Ты считаешь меня бездушным, я понимаю. Винишь меня в смертях своих близких. Может, ты и права, кто знает. Но есть тот, кем я дорожу всем сердцем. И это мой сын. Ради него я сделаю что угодно, Федра.

— Почему твой сын важнее меня? Почему ему позволено бить меня? Почему позволено… — дыхание перехватило, и я отвела взгляд: — Насиловать? Где справедливость?

— Ну сколько это длилось? Так долго, что солнце успело пропутешествовать по небу? Сомневаюсь. Скорее всего, это заняло толику времени. И ты… — Тесей протянул руку через стол, ухватился пальцами за мой подбородок и заставил взглянуть на себя. — Смотри на меня, когда я с тобой говорю. Ты хочешь разрушить Ипполиту жизнь из-за нескольких неприятных мгновений?

Нескольких неприятных мгновений? Я не могла ответить ему: так крепко он сжимал мои челюсти. И, наверное, это к лучшему, ведь я не знала, что сказать. Неприятно ли мне было чувствовать раздирающую изнутри боль, нескончаемую и нестерпимую? Неприятно ли было лежать и умирать? Неприятно ли было обнаружить, что под сердцем у меня ребенок мужчины, которого я никогда больше не хочу видеть, а потом чувствовать, как растягивается мой живот и слабеют ноги, отчего каждый шаг напоминает о нем? Неприятно ли мне то, что теперь я не могу свободно пройти мимо мужчин, ведь любой из них с легкостью одолеет меня. И неприятно ли мне бояться того, что один из них надумает взять меня силой?

Должно быть, прерывистое дыхание и жгучий взгляд выдали мои чувства Тесею, поскольку он разжал пальцы и отодвинулся.

Мы некоторое время смотрели друг на друга. Я изучала его холодные серые глаза, прямой длинный нос, жесткие тонкие губы. Мой ребенок будет похож на него?

Словно прочитав мои мысли, Тесей произнес:

— Возможно, сейчас, глядя на свой живот, ты видишь лишь человека, которого ненавидишь. Но рождение малыша… изменит тебя. Меня изменило.

Я пристально смотрела на него, продолжая молчать. Вряд ли он говорил так из практических соображений. Я задумчиво положила ладонь на живот. Я боялась родить чудовище, мальчика, который будет напоминать мне Ипполита и Тесея. А если малыш пойдет характером в добродушного Миноса? Это мой ребенок.

— Так что ты предлагаешь? Безопасного возвращения мало.

— Признание ребенка законнорожденным. Ведь я могу заявить, что он мой, а не Ипполита. Почему бы и нет? В конце концов, мы женаты.

— Тебя долго не было, — медленно произнесла я.

Тесей пожал плечами.

— Спустя время все позабудут об этом. Думаешь, Эгей помнил, в каком году посетил мою мать? Мы слегка приукрасим историю. Хорошие истории всем по вкусу.

— И где ты нас разместишь? Мне придется жить в твоих покоях? — Меня передернуло от этой перспективы.

— Нет, — покачал он головой. — Мне это не подходит. Я выделю вам другие покои, лучше этих. В этом дворце или в отдельном доме. Ты можешь обставить их сама. От тебя будет требоваться только посещение государственных приемов, ничего более.

Предложенное я должна была получить с самого начала, еще перед отплытием в Афины. Я же не получила ничего. Ничего, кроме горечи знаний, которых предпочла бы не иметь.

Напротив меня, тихо барабаня пальцами по столу, сидел убийца моей сестры. Я перевела взгляд на маленький самодельный алтарь. Я обращалась за помощью к Дионису как к мужу моей сестры. Теперь нужно обращаться к нему как к богу, чьим именем прикрывали ложь. Мольба уже складывалась в голове, и я почти чувствовала в пальцах бутылочку с маслом. Мне не терпелось, чтобы Тесей ушел и я приступила к молитвам.

— Прости. Я понимаю тебя, но, отозвав обвинение, проявлю неуважение к богам, — поспешно заговорила я. — Справедливость восторжествует. Боги свершат правосудие, а я это засвидетельствую.

Я думала, Тесей станет спорить, но нет.

— Хорошо. Ты пожалеешь об этом, но ты сама сделала выбор. — Он поднялся и будто бы рассеянно провел рукой по росписи на стене.

— Это дитя — твой внук или внучка, — сказала я ему в спину.

— Знаю, — отозвался он. — Мое предложение не было бы столь щедрым, будь это не так. Я дал тебе второй шанс.

Тесей вышел в коридор. Вскоре вернулся на свой пост охранник. Он встал возле двери, не глядя на меня. Я затворила дверь, взяла бутылочку с маслом и вновь поставила ее на место. Она вдруг показалась мне очень тяжелой. Но что еще я могла предпринять? Я начала готовить возлияние для богов, периодически прерываясь на то, чтобы смахнуть со щек слезы.

КАНДАКИЯ

Я не хотела давать показания. Чем они помогут? Старую служанку мужчины слушать не будут. Минос и годы тому назад этого не делал. Я пыталась поговорить с Трифоном и Критоном, но они не обращали на меня внимания. Хотела обсудить это с Федрой, правда хотела, но не смогла, глядя ей в лицо, сказать, что не буду давать показания в ее пользу. Слишком многое она пережила.

Каждый раз, когда я пыталась обратиться к Трифону или Критону, язык прилипал к нёбу и потели ладони. Никогда еще я не находилась в таком положении. ни разу не оставалась с двумя мужчинами наедине. О, они вели себя довольно любезно, ободряли меня, обещали, что на суде будет легче. Как это возможно? На суде будет не двое, а сотня мужчин. Они будут смотреть на меня, даже кричать. Федра рассказала, как это было с ней.

Ночью, перед сном, я спросила Федру еще раз, не можем ли мы просто покинуть Афины, вернуться на Крит под защиту царя. Она промолчала. Возможно, я опоздала: принцесса уже уснула.

* * *

На следующее утро Трифон с Критоном пришли в наши комнаты, чтобы проводить меня в зал суда. Якобы для поддержки, на самом же деле из боязни, что я сбегу. Я не собиралась сбегать, о чем пожалела, когда они вели меня под руки с обеих сторон.

Мой приход в зал сопроводил взрыв хохота. Я огляделась в поисках поддержки, но увидела вокруг только мужчин. Критон выдвинул для меня кресло, я села в него и низко опустила голову в надежде, что все скоро закончится. Федре здесь было гораздо сложнее.

Тесей не единожды призывал мужчин к порядку. Наконец все умолкли, и в тишине громко прозвучал голос одного продолжавшего говорить мужчины:

— Этой изнасилование не грозит. Я бы скорее обезьяну отымел… — Голос оборвался, словно мужчина устыдился сказанного.

Я ползком убралась бы на Крит, если бы могла.

— Госпожа, — начал Критон мягко и тут же был прерван разными голосами: «Не госпожа, а служанка», — но продолжил и глазом не моргнув: — Расскажи нам о том дне, когда царица вернулась в свои покои, скажем так, не в лучшем своем виде. Она выглядела так, будто на нее напали?

Я окаменела, хотя мы репетировали это. О чем я должна рассказать? О том, как Федра истекала кровью? Раздалось улюлюканье, но я не подняла глаз.

Критон несколько раздраженно уточнил:

— Ты можешь рассказать нам, что случилось летом, когда Федра вернулась в покои после встречи с Ипполитом? В каком состоянии была царица?

— Истекала кровью, — тихо ответила я. — Ей было больно… там.

Вокруг звучали смешки.

— Критон, это нелепо, — раздался голос Тесея. — Эта женщина по-гречески еле говорит. Она может поведать нам что-то, чего еще не рассказала царица?

— Было похоже на то, что произошедшее случилось по взаимному желанию? — поспешно спросил Критон.

Я мотнула головой, затем сказала:

— Нет.

Я осмелилась поднять взгляд и посмотреть на окружавших меня мужчин: таких огромных, занимавших столько пространства. Я слышала их горячее дыхание и запах лошадей. Они сидели, развалившись на скамьях и раскинув ноги. Мне хотелось сжаться, свернуться в крошечный клубочек. Я подумала о Федре, месяцами боявшейся покидать наши комнаты, вскинула голову и взглянула прямо в лицо царю.

— Она мучилась от боли. Рыдала. Чуть не умерла. Разве могла она желать подобного?

— Благодарю. Ипполит, у тебя есть вопросы к Кандакии? — Критон неверно произнес мое имя, поставив ударение на слоге «Кан» вместо «да».

— Нет, — ответил принц. — Она служанка и лжет ради своей госпожи. Я никогда не видел ее раньше и, надеюсь, не увижу впредь.

По залу прокатился шепот согласия, но я не прислушивалась. Мне вспомнилось, как я подавала Ипполиту еду и просила встретиться с царицей. Он видел меня. И не видел. Мы все для него на одно лицо.

* * *

Тесей сделал перерыв. Выходя из зала, мужчины пихали и толкали меня из стороны в сторону. Наверное, понаставили мне синяков. Опустив лицо в ладони, я ждала, когда все уйдут. Наступила тишина, и я огляделась в поисках Критона или Трифона, но они ушли с остальными. Я тяжело вздохнула. Во всяком случае, все закончилось.

На ноги я поднималась осторожно, скрипя суставами. Я бы не успела приготовить ужин за  то время, что находилась тут, но чувствовала себя так, будто прошла вечность. Я снова огляделась — никого — и медленно пошла к двери. В голове уже крутились дела, которые нужно сделать. Приготовить обед для Федры. Сменить ей постельное белье. Отдыхать некогда. Я мысленно перебирала предстоящие дела, когда увидела их. Троих. Троих мужчин. Юных, годящихся мне в сыновья. Поджидающих меня. Я сразу поняла, что меня ждет. И поняла, что простыни я сегодня стирать не буду, а возможно, не буду стирать уже никогда.

ФЕДРА

Трифон и Критон сказали, что мне нельзя присутствовать в зале при даче показаний, поэтому я ждала Кандакию в своих покоях. Мерила шагами комнату возле постели, с одышкой, покачиваясь из-за большого живота. Мне хотелось чем-то порадовать Кандакию — к примеру, приготовить ее любимое блюдо, — но я не знала ни что она любит, ни как это готовить. Я жалела, что мы не обнялись перед ее уходом, но на это не было времени — так быстро Трифон с Критоном ее увели. И, наверное, это к лучшему. Не хотелось бы ее смущать.

Наконец я услышала в коридоре голоса. Ругались двое мужчин. Я прислушалась.

— Для чего это надо было делать, Критон? Мы лишь потеряли время и выставили себя некомпетентными.

— Ты ведешь это дело или я?

— Тише…

У двери голоса затихли.

Я нервно прикусила заусенец на пальце. Они не скажут мне правды, но, похоже, все прошло не очень хорошо. Нужно было запретить им допрашивать Кандакию. Рот заполнил резкий привкус, закровоточил палец.

В дверь постучали. Я отворила ее и отступила, пропуская мужчин. Сначала Трифон, а за ним и Критон заняли за столом свои привычные места. Одновременно заговорив со мной, они одарили друг друга сердитыми взглядами. Я выглянула в коридор.

— Не понимаю, — не обращала я внимания на их попытки ввести меня в курс дела, — где она?

Если бы Кандакия не потерялась, я сочла бы выражение их лиц комичным.

— Вы отвели ее в зал суда, но не проводили обратно? — взорвалась я.

— Ваше величество, — начал Трифон, но, видимо, не нашелся что сказать.

— Уверен, она скоро вернется, — масляно протянул Критон.

Он заговорил о каких-то обязанностях и кухнях, но я не слушала его. Я выскочила в коридор и побежала настолько быстро, насколько позволял живот. Я звала Кандакию до хрипоты, но она не отзывалась. Я спрашивала о ней у каждой встречной служанки, но они лишь качали головами. Вскоре меня догнал Трифон.

— Она вернется, Федра, — мягко взял он меня за руку. — Ты так заболеешь. Попросить моих людей поискать ее?

Я кивнула, ощущая себя дурочкой. Я даже не знала, где расположена прачечная, хотя Кандакия проводит там большую часть своего времени. А кухни пугают меня: душные и жаркие, с грубыми простолюдинками. Но в коридорах находиться опасно, и Кандакии следовало сразу вернуться ко мне. Я позволила отвести себя обратно, молча ругая своего спутника за халатность.

Кандакия не вернулась и ночью. Я опустилась на колени перед самодельным алтарем: плохоньким и дешевым, подумалось мне, собранным неумелыми руками. Но я верила, что боги увидят мой пыл и поймут: я сделала что могла из подручных средств.

— О боги, — вслух обратилась я, словно никто, кроме них, меня не мог услышать. — О Зевс, отец всех богов и мой дедушка! Молю вас вступиться за ваши же принципы! Мы гости здесь — моя служанка и я. И какие мучения мы здесь терпим! Прошу, не допустите дальнейших злодеяний. Пусть с Кандакией все будет хорошо. Пусть будет веская причина того, что она не вернулась. Пусть она вернется целой и невредимой.

Не самое изящное обращение к богам, но искреннее и сердечное.

— А потом, прошу, позвольте нам вернуться домой, — добавила я.

В ответ ярко сверкнули небеса и прокатился раскат грома. Молния. Символ Зевса. В глазах всё еще плясали звезды. Я поднялась — теперь это давалось мне с трудом — и поковыляла к кровати. И впервые с приезда в Афины спала крепко.

* * *

К утру о Кандакии по-прежнему не было слышно, но пойти ее искать я не могла. В суде давал показания Ипполит. Присутствовать в зале мне не дозволялось, но Трифон тайком устроил меня в маленькой нише с дверцей. В ней было очень тесно, мне пришлось поджать ноги под себя и упереться ладонями в стены. Я не знала, смогу ли все слушание терпеть позывы к мочеиспусканию, в последнее время участившиеся, поэтому утром ничего не пила и набила под тунику лоскуты простыней. Сквозь щель между стеной и дверцей хорошо просматривалась часть зала и место, предназначенное для Ипполита. Послышались приближающиеся шаги, и я задержала дыхание, но, кто бы ни направлялся в мою сторону, он прошел мимо.

Через какое-то время зал стал наполняться мужчинами. Они топали, смеялись и перекрикивались друг с другом из разных концов помещения. «Похоже, они в приподнятом настроении, — зло подумала я. — Сегодня их душевный покой не потревожат докучливые женщины, соизволившие жаловаться на насилие».

— Ипполит, — раздался знакомый голос. Тесей.

Я должна была догадаться, что Тесей будет сам выступать за сына, и все же меня это потрясло. В глубине души еще теплилась надежда, что он не будет открыто принимать чью-то сторону.

— Ты слышал, в чем тебя обвинила царица. Она сказала правду?

Послышался грустный вздох. Я прижалась глазом к щели и увидела, что Ипполит зевает.

— Разумеется, это ложь, отец. Царица — моя мачеха. Я никогда не оскорбил бы тебя и богов какой-либо связью с ней.

Он говорил скучным голосом, словно заучил пассаж наизусть. Такой подход поможет или навредит мне? Не понять. Я не видела лиц мужчин, которые будут выносить приговор Ипполиту, нам: мне и ему.

— Тогда что случилось?

— Царица молила меня о близости. Она отчаянно желала соития со мной. Со мной, последователем Артемиды!

Его слова тихо поддержали присутствующие, и мне пришлось заткнуть свой рот пальцами, чтобы сдержать вскрик или стон.

— Она была словно сучка в течке, — продолжал Ипполит, и усмешка на его лице показывала, что теперь он получает от происходящего удовольствие. Раздались приглушенные смешки.

— Достаточно, Ипполит, — осадил сына Тесей. Тот притих. — Ты согласился лечь с ней?

— Само собой, нет, — с жаром воскликнул Ипполит.

Он покраснел. Сначала меня позабавило его детское поведение, но потом я вспомнила, как он без тени смущения обнажил свое мужское достоинство и силой овладел мной.

— Благодарю. Критон, у тебя есть вопросы к Ипполиту? На свои я получил ответы и полностью удовлетворен ими.

Послышались тихие шаги: Тесей вернулся на свое место. Затем скрипнуло кресло: поднялся Критон.

— Возможно, Тесей, его ответы и удовлетворили тебя, но смею напомнить всем, что согласно твоим собственным пожеланиям при вынесении приговора у тебя есть лишь один голос.

В зале зашептались, только было непонятно, согласно или нет. Критон не стал ждать ответа Тесея, стремительно продолжив:

— Ипполит, почему, по-твоему, царица молила тебя о подобном?

Последовала пауза. Ипполит беспомощно озирался. К такому вопросу его не готовили.

— Здесь она чужестранка. И все же она принцесса Крита. Аристократка по рождению. С чего ей вести себя как потаскушке-простолюдинке? — спросил Критон.

Меня замутило. О такой тактике он не предупреждал. Мне пришлось сдерживать себя, чтобы не закричать: «Речь не о знатности! Дворец полон женщинами, которых еженощно насилуют!». Успокаивая дыхание, я потерла щербинку на камне стены.

— Не знаю. Спроси лучше ее, — ответил угрюмо Ипполит.

— И ты говоришь, что у тебя ничего с ней не было? Тогда чье дитя она носит?

— Какого-нибудь бога? Откуда мне знать?! Я тут ни при чем.

Они ведь слышат, что он лжет? Слышат за изворотливостью слов нотки превосходства? Ипполит всегда берет желаемое. Все это знают.

— Как ты поступишь с лошадью, которая не станет прыгать по твоему желанию? — Голос Критона был ровным и сдержанным.

Тихое фырканье.

— Зависит от того, почему она не станет это делать. Я изучу ее, придумаю, как добиться своего. Я хорошо забочусь о своих лошадях.

— А со служанкой, которая уберется не так, как тебе того хочется?

— Побью ее, — ответ без колебаний.

— А с красивой юной девушкой, которая попадется на твоем пути и будет красоваться перед тобой? Чего заслуживает она?

— Того, на что напрашивается. Я имею в виду, от богини. Богиня покарает ее. Не я. — Ипполит оглядывался в поисках поддержки.

— Благодарю. Тесей, Ипполит ответил на все мои вопросы, и я теперь тоже удовлетворен. Ты настаиваешь на том, чтобы он остался и выслушал напутственное слово присяжным?

— Я не останусь, — вспыхнул Ипполит.

— Останешься, — припечатал Тесей, но Ипполит уже вскочил на ноги.

— Мне напомнили о том, что нужно позаботиться о лошадях. Позовите на вынесение приговора. — Он покинул зал, и в коридоре зазвучало эхо его шагов.

— Ваше величество, — заговорил Трифон впервые за судебное заседание. — Вы желаете продолжать без него?

Тесей молчал, и мне представилось, как он испепеляет советника взглядом.

— Придется. В конце концов, чем раньше начнем, тем скорее закончим.

— Хорошо, — сказал Критон. Он вышел вперед, встав возле кресла, освобожденного Ипполитом, лицом ко мне. Спокойный и невозмутимый, он словно собирался завести вежливый разговор о погоде, не более. — Господа, царь даровал вам власть решать, что здесь произошло. Вы видели царицу — приличную и скромную женщину, с ребенком во чреве. Она заявила о том, что Ипполит взял ее силой, поправ законы природы. И вы видели Ипполита — незрелого и черствого юнца, который не питает достаточного уважения к созванным здесь людям, чтобы досидеть до конца суда. Один из них лжет. Если вы считаете, что лжет царица, проголосуйте за оправдание Ипполита. Если же вы считаете, что она говорит правду, то проголосуйте за признание его виновным. Не забывайте: этой властью наделил вас царь, и он желает, чтобы вы воспользовались ею мудро и честно.

Критон вернулся на свое место: его кресло скрипнуло.

— Вы все знаете моего сына, — произнес Тесей. — Его характер говорит сам за себя. Мне нечего больше добавить.

— Тогда предлагаю перейти к голосованию. — В голосе Критона впервые проскользнуло удивление.

Один за другим мужчины поднимались и опускали жетон в подготовленную корзинку. Все молчали. Говорить никто не осмеливался. Потом жетоны разложили на полу, и незнакомый мне мужчина начал нараспев подсчитывать голоса. У меня сперло дыхание. Я впервые задалась вопросом: что будет, если Ипполита признают невиновным? Тогда на возвращение домой, наверное, не стоит и надеяться.

— Виновен, виновен, виновен. Господа, вы признали Ипполита виновным в насилии над его мачехой, царицей, сорока голосами против двадцати пяти.

Воцарившаяся тишина душным одеялом легла на наши плечи и головы. Затем проигравшие осознали случившееся и громогласно заспорили. Я мучительно поморщилась от поднявшегося шума. Общество мужчин меня сильно утомило.

— Тихо! — усмирил всех Тесей. — Приведите Ипполита на оглашение приговора.

После небольшой потасовки стражники приволокли Ипполита в зал и, не высвобождая, поставили перед присяжными судьями. Должно быть, на него уставились все. Я рискнула и приоткрыла дверцу в нише, чтобы увидеть происходящее получше.

— Ипполит, господа присяжные признали тебя виновным, — тихо произнес Тесей. — Тебе есть что сказать?

Ипполит сник. Такого исхода он не предполагал. Его напряженные руки обмякли, и Тесей указал охранникам освободить сына. Они выполнили молчаливый приказ и осторожно отступили.

Ипполит мгновение стоял опустив глаза. Затем поднял взгляд на отца и прошептал:

— Папа… — Опять этот тоненький голосок мальчика из уст почти взрослого мужчины.

Тесей поднял руки — жест заботы, понятный Ипполиту, видно напомнивший ему разговор с отцом. И принц расправил плечи, выпрямился — единственный в зале, кто ростом почти равнялся с Тесеем, — заметно глубоко вздохнул и сказал поразительно спокойным голосом:

— Это пародия на правосудие, но я принимаю вердикт суда.

Он резко развернулся, оттолкнул плечами охранников и размашистым шагом вышел из зала. Охранники, призванные его удержать, лишь потрясенно смотрели ему вслед.

— Тесей… — начал Трифон, но тот оборвал его:

— Мне неинтересно, что ты скажешь, Трифон. С меня хватит твоего суда. Вы признали его виновным. Что тебе еще нужно? Кожа с его спины? Он все еще принц.

Судя по лицу Трифона, он собирался возразить, но вместо этого лишь обронил:

— Как пожелаете, ваше величество.

Грудь Тесея раздулась от гнева. Мне даже показалось, что он ударит старого советника. Но Тесей опустился на скамейку и обхватил голову руками. Видно, обдумывал возможные варианты развития событий, поскольку спустя пару минут, пока все в неловком молчании ждали его решения, он велел:

— Расходитесь.

Мужчины покидали зал с явным облегчением на лицах. В коридоре, удалившись на достаточное расстояние, начинали переговариваться, желая обсудить другом с другом то, в чем участвовали и чему стали свидетелями. Будь они женщинами, мы сказали бы, что они хотели посплетничать.

* * *

Тесей подождал, пока не опустеет зал, затем поднял голову.

— Федра, можешь выходить.

Я осталась бы, где сижу, но какой в этом смысл? И я осторожно, боясь упасть, вылезла из ниши. Тесей мне помощи не предложил.

Представ перед ним, я положила одну ладонь на спину, чтобы снизить напряжение. Должно быть, этот жест напомнил Тесею другую беременную женщину, поскольку он поднялся и придвинул мне кресло.

— Я лучше постою, — качнула я головой. — Долго просидела в неудобной позе.

— Еще не поздно, Федра, — сказал он. — Ты можешь отказаться от своих обвинений. Можешь остаться здесь или вернуться на Крит. Мне сейчас все равно.

— Не откажусь и не уеду. Я останусь посмотреть на то, как Ипполит будет наказан. Позже пусть боги поступают со мной так, как сочтут нужным. — Я говорила ровным голосом, но нотки ликования все равно прорывались. Мы столько потеряли, но в итоге победили.

— Наказан? Глупая женщина. Рассказать тебе, что будет с Ипполитом? — Тесей оскалился в усмешке, подняв верхнюю губу.

В груди похолодело, словно он вцепился пальцами в мое сердце. Внутри начал сильно пинаться ребенок.

— Ипполит будет казнен, — проговорила я. — Такова воля богов.

— Его отправят в материнское племя, — отозвался Тесей. — Там позаботятся о нем. Его соплеменники тоже предпочитают не вылезать из седла. Ипполит проведет там год или два. Вернется же возмужавшим, и знать встретит его с распростертыми объятиями. Он унаследует престол.

То, что Ипполит избежит наказания, я ясно поняла, но парализовало меня другое.

— В материнское племя? Но…

— Да, к амазонкам. Они уже согласились принять его из уважения к своей погибшей царице.

— Но они ведь женщины. — Я ждала, что Тесей возразит: мол, я не так поняла.

— И что? Я щедро им заплатил. Он будет в безопасности, ибо он мужчина.

Мне вспомнились руки, сжимающие мою шею, опрокидывающие меня в грязь.

— Не отсылай его к женщинам, — взмолилась я.

— Этих женщин нельзя назвать беззащитными, — хмыкнул Тесей и направился к двери. — Тебя, разумеется, к его возвращению здесь не будет, если не откажешься от своих обвинений.

— Что ты сказал им? — крикнула я ему в спину с последним проблеском надежды. — Они знают, за что его отсылают из Афин?

— Я сказал, что мальчик слишком чувствителен. Обожает своего коня и ни с кем больше не разговаривает. Ипполит в курсе, что должен показать себя там с лучшей стороны.

Насильника отправляют в племя ни о чем не подозревающих женщин. Да, это амазонки, но они будут не подготовлены. Они будут считать, что принимают у себя сына покойной царицы, робкого мальчика, любящего животных. Как скоро им откроется страшная правда и кому из девушек придется заплатить за то, чтобы эта правда открылась? Есть ли у амазонок, живущих вдали от мужчин, свой ночной хор?

— Подумай об опровержении, — резко сказал Тесей, прервав ход моих мыслей. — Я пойду найду сына.

Он ушел, и я осталась одна. Мне хотелось упасть на пол и разрыдаться, но такой «роскоши» я себе не позволила. Меня лихорадило от сказанного Тесеем. Такова, значит, воля богов? Чтобы Ипполит остался безнаказанным? Чтобы Тесей не страдал от утраты? Хуже того, чтобы Ипполита отправили в племя женщин, где он будет творить что ему вздумается?

Внутри разверзлась пустота. Я полагала, у богов другое на уме.

Я побрела в свои комнаты, пытаясь представить, как могут развернуться события дальше. Ипполит попытается принудить амазонку — и она пристрелит его? Такое наказание готовит для него Артемида? Он будет искать крова в пути и погибнет в доме от руки принявшего его хозяина? Подобные мысли больше не дарили мне утешения. От созревающего в голове неприятного осознания довольно сильно болело в животе и кололо в боку. Ощущение было столь явным, что я положила туда руку и встала как вкопанная, почувствовав под ладонью пяточку. О себе напомнил ребенок. Надежда матери. Я прижала ладонь к животу и поспешила к себе, не желая быть кем-то увиденной. Не желая делиться ни с кем этим драгоценным мгновением.

После, кажется, вечности блужданий по коридорам я вернулась в свои покои, толкнула дверь, жаждая поскорее войти, прилечь на постель и полюбоваться тем, как крошечная ножка танцует у меня внутри. Что-то было не так. И я замерла в нерешительности. На столе лежал небольшой кусок мяса. Подношение от служанок? Но тогда мясо приготовили бы. Этот же кусок был сырым, с него все еще капала на стол кровь. Нет, женщина бы такое не принесла. Ребенок замер внутри, убрав из-под ладони ножку. Я заставила себя шагнуть в комнату, пройти мимо огромного стола и отворить дверь в свою спальню.

На миг глаза увидели прыгунью через быков — ее поникшее тело на рогах быка, тонкую струйку крови. Затем зрение прояснилось, и я поняла, что на кровати скрючилась не она, а женщина постарше и покрупнее, с огрубевшими от работы руками. Ее кожа приняла голубоватый оттенок. В безмолвном крике распахнулся рот. Грудь разворочена — из нее вырезан кусок мяса, что лежит на столе.

Я не торопилась: зачем? Я медленно подошла и взяла в ладонь ее ледяную руку.

Кандакия не вернется домой.

— Справедливости нет, — сказала я вслух, не заботясь о том, услышит ли кто-нибудь меня. Вспомнилась молния — символ божества, который, как я думала, защитит меня с Кандакией. — Богов нет. — Я замолчала, потом повторила громче: — Богов нет!

Ничего не случилось.

«Сколько же времени потеряно», — подумала я.

Я ждала и ждала божественного возмездия, понимая, что Медея была права. Богов не существует. Если хочешь, чтобы что-то было сделано… Как там она сказала? «Потому что порой женщинам приходится брать дело в свои руки».

Пора мне самой начинать действовать. Мама сказала: «Они уже убили троих моих детей». Вспомнилась Ариадна, явившаяся мне на корабле, с отпечатками пальцев на шее. Вспомнились вытащенные из тела брата еще дымившиеся кишки и то, как даже критяне отвернулись, будто он туша животного, а не зарезанный человек. Родители велели сдерживать ярость, быть идеальной принцессой, положиться на богов, которые примут необходимые меры. Теперь я понимала: они были неправы. Я вновь и вновь как заклинание повторяла про себя: «Андрогей, Минос, Ариадна. Андрогей, Минос, Ариадна. Андрогей, Минос, Ариадна». Андрогей, обычный юноша и путник, убит по приказу старого Эгея во время путешествия по Аттике. Минос, миролюбивый человек с необычным уродством, убит Тесеем. Ариадна… О сестра моя, как я могла в тебе усомниться? Уничтожена не только она, но и ее репутация.

Имени Кандакии я не называла, но ее холодное тело лежало подле меня, и, хотя она не была ни дочерью царя, ни внучкой богов, ее убийство тоже заслуживало мести.

Если мне удастся совершить задуманное, то вскоре сказители будут развлекать именем Федры пьяных мужчин. В этом я ни капли не сомневаюсь. Но сначала я причиню боль Тесею. Дети Миноса не останутся неотомщенными.

ИСХОД

Присяжные судьи выносят приговор: Ипполит признан виновным. Медея в своем алькове приглушенно ахает. Слово «виновен» эхом разносится по залу, но Трифон не может его ухватить, не может вцепиться в его трепещущие крылья и удержать, осознать.

Здесь собрались обычные мужчины, не герои и не цари, и все же одно только слово оказывается оружием мощнее, чем раскаленный кол в глазу циклопа, чем зеркало перед Медузой Горгоной, чем меч в боку рогатого чудовища из лабиринта.

Они пока еще не понимают, но наследие этого дня возвысит Афины. Вскоре афинские цари будут слать дары и деньги на создание сильного морского флота. Мудрые, талантливые мужи стекутся сюда с товарами, знаниями и умениями, чтобы внести свой вклад в то великое, что, похоже, будет только расти.

Но для начала кто-то обязан пасть. И этим человеком должен стать Ипполит, ведь его отец — по-прежнему царь.

Пока же, расположившись на скамьях, присяжные судьи воспринимают происходящее как пьесу в театре, заключительный акт которой еще впереди. Они переводят взгляды с Ипполита, осужденного благочестивого принца, на Тесея, царя среди сограждан, героя среди мужчин. Посмотрели бы и на Федру, будь она здесь, — чужеземку, занявшую место афинской царицы. Кто из них падет — пока никому не известно.

ЭРИНИИ[9]

ФЕДРА

Я пересекла комнату и вытащила из-под кровати краски с кистями. Встала перед росписью на стене и макнула пальцы в черную краску. Та капала с моих пальцев точно кровь, и я походила на дикую женщину, вакханку.

Глубоко вздохнув, я воззвала к богам:

— Я Федра, дочь царя Миноса и царицы Пасифаи. Мой дед — бог Солнца Гелиос, отведя свой взор, позволил совершить против меня злодеяния. Мой дед Зевс, царь всех олимпийских богов, позволил врагам Крита — города, избранного им, любимого им и посвященного ему, — уничтожить детей Крита.

Еще один вдох — и я воззвала уже громче:

— Бог морей Посейдон, брат моего деда Зевса, позволил приносить ложные клятвы от своего имени. Гелиос, Зевс, Посейдон, я принесу возмездие, которое должны были вершить вы! Мне все равно, существуете вы или нет. Вашего вмешательства я более ждать не буду.

Я принялась немедля исступленно рисовать, не осторожничая, как раньше, а размашисто, страстно. Краска капала на мой лучший хитон, испачкала волосы, когда я нетерпеливо смахнула с глаз пряди, стекала по лицу, когда я вытирала выступивший на лбу пот. Спустя время я, слегка запыхавшись, откинулась в кресле и воззрилась на картину. Я не продумывала, что буду рисовать, а отдалась наитию и теперь, глядя на свое творение, была довольна. Из глубины синих вод афинского моря поднималось чудовище — морской бык с гигантскими рогами и мускулистыми боками. Морской? Скорее, критский.

Ипполит говорил, что знает, как укрощать быков, но он не принимал в расчет силу, которую породил во мне. На дне моего сундука лежал обоюдоострый топор, лабрис. В его честь назван лабиринт, он символ Крита и подарок отца. Я достала его и взвесила в руках. Крепкий, но не такой тяжелый, чтобы я не смогла его поднять. Я коснулась пальцами лезвия и порадовалась тому, что лабрис не затупился от долгого лежания без дела.

Крутанув двуглавым топором, я покинула комнаты и зашагала по коридорам дворца. Прошла мимо стайки служанок, начищавших полы. При виде меня они раскрыли рты и убежали, хотя меня им нечего бояться. Мужчины мне не повстречались. Наверное, пили где-нибудь, обсуждая события дня точно какую-нибудь драму, исполненную для их развлечения. Всего один стражник потребовал остановиться, но, увидев в моих руках топор и наткнувшись на мой безумный взгляд, отступил.

Я вышла из дворца и направилась к берегу. Теперь я миновала простых афинян: крестьян и земледельцев. Мне вспомнился крестьянин, оскорбивший маму. Я погрозила топором толпе и громко расхохоталась. Я чувствовала себя всесильной, богиней новой жизни. Малыш внутри протестующе толкался, но мой разум был ясен и чист.

Я найду и убью его отца.

Берега моря я достигла с бредшей за мной по пятам толпой. Я выла, ревела и махала топором.

— Она сошла с ума! — крикнул чей-то ребенок.

Море предстало передо мной бурным, потрясающе синим — я еще никогда такого не видела — и совершенно непохожим на нарисованную мною муть. Я больше не таилась в тенях и застенках и теперь ясно видела мир. Надо мной ярко сияло солнце, и в другой раз я бы приняла это за знамение, но сейчас не собиралась останавливаться. Я совершу задуманное во что бы то ни стало. Я чувствовала себя Гераклом, Периклом, любым другим великим героем. Волосы хлестали по лицу, глаза жгло от попадавших в них морских брызг, но с топором в руках я наконец понимала, что такое быть амазонкой.

Вдалеке показался Ипполит. Он приближался, ведя коня через прибой. Я подняла топор, приветствуя его. В ушах стоял грохот бьющихся о берег волн, перекрывавший даже крики толпы. В этот момент существовали только Ипполит и я, навеки связанные его злодеяниями и моей ненавистью к его отцу.

Ипполит скакал ко мне, вызывающе вскинув подбородок. Но он, как и я, чувствовал неладное. Он более не обладал грацией кентавра, мужской торс которого сливается с телом лошади. Его конь был испуган и норовист, чем я и воспользовалась. Я бросилась на лошадь, размахивая топором. Ипполит попытался объехать меня, но укрощать быков не так просто, как ему мнилось. Мне вспомнилась маленькая прыгунья — столь уверенная и умелая, — нанизавшая себя на рога быка. Теперь черед Ипполита осрамиться в деле, которым он так дорожит. Конь встал на дыбы, сбросил его и ускакал галопом прочь. На глазах у всех собравшихся тело Ипполита взлетело в воздух, перевернулось и рухнуло не в морскую воду, а на камни.

Ипполит сломал себе шею — это было видно невооруженным глазом. Добивать его не требовалось, но я должна была увериться, что он мертв, и подняла обоюдоострый топор. Я стала морским буйволом, чудовищем, критским быком, явившимся обрушить возмездие на дом Тесея. Меня вел шум прибоя, стучавший в ушах барабанной дробью. Я взглянула на переломанное тело Ипполита у своих ног. Такой он видел меня, оставляя на верную смерть в лесу? Я до сих пор помню глухой звук удара, с каким он пнул меня ногой в бок. Но сейчас причиненная его жестокостью боль не трогала мое оцепеневшее сердце, и я даже не морщилась от воспоминаний. Я могла бы поступить как он: пнуть его, как паршивого пса. Но для меня это было унизительно, недостойно. Вместо этого я опустила топор на шею Ипполита, отделяя острием голову от тела с такой легкостью, будто его плоть была из пены морской. После этого мои глаза закатились, и я потеряла сознание.

Пришла в себя я, лежа в постели. Попыталась слабо подняться и не смогла. Меня приковали железными цепями. Я обвела взглядом комнату и увидела сестру — склонившуюся над вещами Ариадну.

НОЧНОЙ ХОР

У меня новости. Ипполит мертв!

Нет!

Прекрасно!

Как? Упал с лошади?

Можно сказать и так. Его скинул конь.

Я уж точно по нему плакать не буду.

И я. Но как такое могло случиться? Он же лучший наездник в Афинах… был лучшим наездником в Афинах. Во всей Греции.

Царица. Говорят, она пошла на него с топором.

Говорят, она колдунья, как и ее кузина, и подняла с глубин морских громадное чудище.

Громадное чудище?

С топором?

Какая разница? Главное — что Ипполит мертв.

Тесей знает?

Что теперь будет с царицей?

Тесей убьет ее, что же еще?

Но она носит ребенка Ипполита.

И что? Он убьет ее, как только она родит.

Совсем скоро.

МЕДЕЯ

— Ариадна! — раздался за спиной ломкий голос.

Я выпрямилась и развернулась, смущенная тем, что Федра застала меня роющейся в ее вещах.

— Нет, Медея, — отозвалась я. Мы так давно не общались с ней.

Она кивнула.

— Я забыла, как сильно ты похожа на мою сестру. Я скучаю по ней.

Что на это сказать?

— Думаю, твоя сестра… все еще путешествует с Дионисом.

— Правда? Ты правда так думаешь? Я — уже нет. Я больше не верю в сказки. — Голос слабый, но уверенный. — Знаешь, я ведь видела ее. На корабле. Во всяком случае, мне так почудилось. Должно быть, это был мираж. Ариадна посоветовала мне остерегаться Тесея. Нужно было послушаться ее. Что ты здесь делаешь?

— Здесь: в Афинах или в твоих покоях? — увильнула я от ответа.

Пойдя на безбожную сделку с Тесеем, я воображала, что испуганной и робкой Федре нужен человек, который будет ее направлять. Мне было нечего ей предложить.

— И в Афинах, и в моих покоях. Расскажешь мне правду, Медея? Как убила детей назло мужу?

Я вспыхнула.

— Ты вроде сказала, что больше не веришь в сказки, Федра.

В ответ она лишь прикрыла глаза, долго лежала неподвижно, и я подумала, что она уснула. Однако спустя минуты принцесса произнесла, не размыкая век:

— Теперь я пленница Тесея?

— А чего ты ожидала? Ты убила его сына.

Ее ресницы распахнулись.

— Ипполит мертв?

— Разумеется. Ты что, ничего не помнишь? Это ты убила его.

Я внимательно наблюдала за ней. Бывали случаи, когда после пережитых потрясений люди теряли память.

Федра покачала головой.

— Нет, я рисовала. Взгляни. — Она указала на противоположную от меня стену, действительно заново расписанную. Только краску наносили столь хаотично, что я затруднилась бы дать рисунку название.

— Я вижу, что тут рисовали, но ты не сможешь доказать, что расписывала стену в то время, когда принц был убит, — заметила я, как мне кажется, довольно резонно.

— Моя служанка подтвердит. Рисунок не был завершен, а теперь полностью окончен. Кандакия подтвердит… — Федра не договорила, громко разрыдавшись.

Трифон рассказал о жуткой участи, постигшей ее служанку, — слишком ужасной даже для такой угрюмой старой карги. После суда я закрылась в своих покоях, чтобы успокоить нервы кубком вина, но не успела сделать и глотка, как раздался стук в дверь, после которого сразу же вошел Трифон.

— Прошу прощения за вторжение, госпожа, — сказал он своим медовым голосом, которому нельзя доверять, — но, возможно, вы будете ко мне более благосклонны, если я заменю ваше вино своим.

Старик словно из ниоткуда достал кубок и, подобно жрецу, готовящему возлияние, наполнил его из фляжки, что держал в кармане.

Я услышала за спиной нестройное хихиканье служанок, не привыкших, чтобы кто-то бросал мне вызов, усомнившись в обожаемом мною вине. Возникло желание проучить их, велев им отпить вина, чтобы проверить его на яд, но мне не верилось, что оно отравлено, да и Трифона бы это взбесило. Я пригубила напиток. Гораздо лучше моего, он согрел рот и мягко скользнул по горлу. Мои плечи расслабились, дыхание выровнялось. Но бывшему советнику я по-прежнему не доверяла.

— Благодарю за вино, господин, но, думается мне, вы вряд ли пришли развивать мои вкусовые рецепторы, — заметила я.

— Я уверен, госпожа, что ваши вкусовые рецепторы в развитии не нуждаются, а вот сбережениям, возможно, помощь не помешает.

Трифон подкрепил слова холодной, не коснувшейся глаз улыбкой. Мое мнение о нем спешно изменилось. Но это не значит, что он стал мне хоть сколько-нибудь приятен.

— Так зачем вы здесь? — спросила я в лоб.

Смешки позади резко оборвались. Мои девушки прекрасно знали: если я говорю в таком тоне, со мной лучше не шутить.

— По-моему, более уместен вопрос: зачем вы здесь? Известно ли царю, что после смерти отца он укрывает в стенах своего дворца преступницу-беглянку?

Я залпом осушила кубок вина.

— Шантаж? Скукота. Если вы пришли за этим — выкладывайте, что вам нужно, и уходите. Желаемого я вам, естественно, не дам, но мне хотя бы не будет жаль потраченного впустую времени.

Трифон хищно усмехнулся.

— Потраченного впустую времени? Интересно. В последние недели я провел с вашей кузиной много часов, но она не считала это пустой тратой.

Я чуть не рассмеялась.

— Насколько могу судить из увиденного, полезной трата ее времени не была. Глупышка. Какое это имеет отношение ко мне?

— Самое прямое, надеюсь. Вы знаете, что принцесса убила Ипполита?

Я не знала, и у меня это вызвало раздражение. Почему мне об этом неизвестно? Я постаралась скрыть досаду и неохотно, точно устрица, отдающая жемчужину, выдавила:

— Как?

— Она воспользовалась особенным для Крита оружием — двуглавым топором. Вы слышали о таком? — Трифон говорил безо всякого выражения, словно спрашивал меня, слышала ли я о новом столовом приборе для резки мяса.

— Нет, но, по-моему, вполне подходящее оружие. Однако я все еще в недоумении, какое это имеет отношение ко мне.

— Я не рассказал Тесею о том, что вы здесь, но расскажу.

Я открыла рот для ответа, но Трифон поднял палец:

— Выслушайте меня. Я чувствую себя ответственным за вашу юную кузину. Возможно, я повел ее по неподходящему пути. Вероятно, с возрастом я размяк.

Последнее предложение он произнес очень тихо, словно самому себе. Похоже, оно не предназначалось для моих ушей. Впрочем, может, он как раз и хотел, чтобы я так подумала.

— А я еще не в том возрасте, чтобы размякать. При чем здесь я, в конце концов? Мне нужно собираться, пока меня не нашел царь.

— Царь не хочет больше видеть Федру. Он скорбит по своему возлюбленному сыну. Однако внука он видеть хочет. Мне подумалось: вам удастся договориться с Федрой о том, чтобы она отдала вам ребенка сразу после рождения в обмен на свое безопасное возвращение на Крит. Она ведь ваша родственница.

Старик спятил? Я уставилась на него разинув рот.

— Растить дитя кузины? Зачем мне это? Вы в своем уме?

Самообладание Трифона впервые дало трещину.

— Затем, что… вы потеряли родных детей.

— Я не теряла детей. Они не вещи, которые я где-то забыла, — проговорила я, наконец обретя дар речи. — И не собственность, которую можно заменить, что бы там ни думал себе Тесей. Одного ребенка нельзя заменить другим, особенно если второй — даже не твой собственный. Мне кажется, вам пора уходить.

Я поднялась, опрокинув кубок. Плевать. Пришло время покинуть дворец.

— Простите, — замямлил Трифон обескураженно. — Я не хотел вас обидеть. Признаю: мой выбор слов был неудачным. У меня нет детей…

— Так воспитайте ребенка Федры, — оборвала я его.

У нас нет охранников, но, полагаю, мы с девушками сможем выставить старика из комнаты, быстро собраться и сбежать до того, как он опомнится и вернется с подмогой. Я обернулась к Кассандре: у нее сильные руки, и она не боится устраивать сцены.

— Прошу вас: давайте забудем об этой части плана. Мне нужно, чтобы вы уговорили Федру отдать ребенка. Сам я не смогу ее убедить.

Я постояла немного, выравнивая дыхание, затем опустилась в кресло.

— Хорошо. Какую награду я получу?

— Чего вам хотелось бы? Вернуться домой? С комфортом жить здесь? Но должен предупредить, что Тесей не тот человек, который позволит вам остаться во дворце навсегда. Получив желаемое, он в любой момент может посчитать сделку совершённой.

Трифон перестал мямлить, снова обретя под ногами твердую почву. Однако слова его разумны. Нельзя ни доверять Тесею, ни полагаться на него. Мысли кружили в голове сумрачными облаками.

— Что вы предлагаете? Куда мне плыть? Где я буду в безопасности? Я Медея, убийца.

Трифон откинулся на спинку кресла.

— Я не советую вам плыть куда бы то ни было. Предлагаю вам просить у Тесея в собственность земельный участок с домом и людей в помощь, а также отойти от дел и удалиться в глубинку.

— В глубинку? — Я рассмеялась. — Да мне всего сорок лет.

— Но вы, как бы это сказать, и так бездействуете. Бродите по дворцу ночами, наблюдая за другими. Что это за жизнь?

Я покраснела: не знала, что кто-то в курсе моих ночных прогулок. Вероятно, я недооценивала этого старого дурака, но и он не разобрался во мне.

— Пусть это и жалкая жизнь, но уж лучше жить так, чем в сельском доме.

— Тогда Колхида? Ваш отец почил, но вас может принять брат. Или Фивы? В этом царстве царит бедлам. Если вы любите хаос, то вам будет чем занять там свой разум.

Я призадумалась. Отплытие в Колхиду — это возвращение с позором. В Фивах же мои зелья убедят легковерных в том, что я колдунья, слышащая богов.

— Фивы, — выбрала я.

— Отлично. Я переговорю с Тесеем. Безопасный путь в Фивы с посланником от Тесея в обмен на то, что вы объясните Федре: в ее интересах оставить ребенка и отбыть на Крит.

— Ваша часть уговора не должна зависеть от согласия принцессы, — предупредила я, четко понимая риски. — Я не могу нести ответственность за ее отказ.

— Понимаю. Согласен. Думаете, она откажется? Интересно.

— А какая мать согласится на подобное?

Трифон побарабанил пальцами по столу.

— Федра пока не мать, а юная девушка, страдающая от нежелательных последствий акта насилия.

— Вы правы. И все же, скорее всего, обнаружите, что сейчас она к тому же и мать.

* * *

Я смотрела на девушку, о которой шла речь. Сложив руки на животе, Федра время от времени неосознанно поглаживала его левой ладонью. Она уже охвачена всеобъемлющим желанием, жгучей страстью сделать все возможное для своего ребенка, невзирая на последствия? Способна ли она сотворить то, что сотворила я? Мне множество раз говорили, что большинство женщин неспособны на такое, но я в это не верю. Я думаю, любая мать поступила бы так, как я, оказавшись на моем месте.

— Мне жаль твою служанку, — сказала я. — У меня было много хороших служанок, потерю каждой из них я ощущаю до сих пор.

Федра глядела на меня расширившимися глазами. Наверное, я была неосторожна в словах. Я попыталась исправиться:

— Но сейчас ты должна думать о себе и — при желании — о своем нерожденном ребенке.

— При желании? — переспросила она. — Как я могу этого не желать?

Значит, это уже случилось. Дитя шевелится внутри, и Федра объята желанием видеть в нем нечто большее, чем плод чудовища-отца.

— Хорошо. Я боялась, что ребенок безразличен тебе. Если же нет, то ты должна желать для него только лучшего.

Принцесса ненадолго прикрыла веки. Возможно, устала от звука моего голоса. Мне предстояла непростая задачка, но перед глазами уже маячили проход на корабль, путь к новому царству, возможность начать все заново. Ни мне, ни Федре здесь больше нечего было делать, но знала это лишь одна из нас.

— О чем ты? — спросила она. — Прошу: скажи без обиняков. Мне сейчас не до загадок.

— Тесей желает вырастить твоего ребенка как собственного. — Я пожала плечами. — Это его внук или внучка. Мальчик станет его наследником, девочку он удачно выдаст замуж. Денег он на ребенка не пожалеет.

— А что будет со мной?

Я побарабанила пальцами по подоконнику.

— Тебе обеспечат безопасный путь на Крит.

— А если откажусь?

Мне внезапно стало не хватать воздуха. Я спросила Трифона, что ответить на подобный вопрос. Он глянул на меня и произнес: «Говори без прикрас. Она должна знать правду». И это о девушке, которая, по его же словам, небезразлична ему и за которую он чувствует ответственность.

— Останешься прикованной к этой кровати, пока не родишь, после же тебя убьют, а тело твое пойдет на корм морским чудовищам. Твоим родителям скажут, что ты умерла при родах.

Федра закрыла глаза.

— Тесей в любом случае заберет ребенка, — сказала она крайне усталым голосом, не соответствующим ее юным годам.

— Да. — Какой смысл отрицать?

Я устремила взгляд в окно. Покои принцессы были тесными и влажными, но из комнаты открывался чудесный вид на море. Мне хотелось поскорее убраться отсюда, из этого проклятого места.

Федра глухо и невесело рассмеялась. В Афинах по-другому и не смеются. Здесь не знают настоящего веселья.

— Я спросила бы, как поступила бы ты на моем месте, но, будучи матерью сама, ты олицетворяешь полную противоположность материнской любви.

— Это лишь показывает, как мало ты знаешь, — рявкнула я, тут же пожалев о своей несдержанности. Образ, являющийся, как сказала Федра, полной противоположностью материнской любви, я создала сама. Я никогда не оправдывала своих действий. Меня бы это раздавило.

— Правда? — Федра напоминала ребенка, тыкающего палкой в зверя. — Но ты никогда не отрицала того, что убила своих детей. Теперь хоть расскажешь, почему так поступила?

Почему бы и нет? Я покидаю Афины. И эта девушка вряд ли доберется до Крита, что бы там ни обещал Трифон.

— Есть то, что способно быть гораздо хуже смерти. То, что может случиться с детьми. Задача матери — любой ценой защитить своих детей.

Ну вот, наконец-то я произнесла это вслух.

Принцесса смотрела на меня округлившимися глазами. С нее слетели напускные сонливость и скука.

— Как сделала настоящая мать в твоей истории про царя?

Я не сразу поняла, о чем она.

— А-а-а, ты про восточного владыку, предложившего разделить ребенка пополам?

— Так вот что ты имела в виду? Что настоящая мать не та, кто отдаст своего ребенка другой, а та, кто не отдаст родное дитя, зная, что у самозванки его ждет участь похуже смерти.

Федра обессиленно распласталась на постели.

— Да, — согласилась я. — Такое толкование тоже есть. Но это лишь история. Возможно, никакого ребенка и не было.

— Но что могло быть хуже смерти: не для того ребенка — для твоих детей?

Я закусила губу. Мне не хотелось расплакаться при ней.

— Существует много вещей похуже смерти, особенно для девочек, чьи отцы выбирают в жены и служанки девушек гораздо моложе себя.

Принцесса побледнела. Она все поняла.

— Но… разве ты не могла избавить их от этой участи как-то по-другому?

— Я пыталась. Поверь мне, пыталась. — В конечном счете я сделала единственное, что было в моих силах: обратилась к Ясону с просьбой позволить мне провести с детьми еще одну ночь, прежде чем меня навсегда лишат их. Я обняла их перед сном и напоила теплым питьем с моим зельем. Какая ирония: я известна как колдунья Медея, но неспособна никого возвратить к жизни. Я могу лишь подарить легкую смерть. И, подарив ее своим прекрасным и несчастным дочерям, я убила саму себя и, мертвая, хожу по земле.

— Как мне быть? — медленно проговорила Федра. — Я не хочу оставлять ребенка с Тесеем.

— Не думаю, что у тебя есть выбор, — ответила я. — К тому же Тесей не Ясон. Твоему ребенку не будет ничего грозить.

— Вот только вырастит его мужчина, воспитавший Ипполита.

— У тебя нет выбора, — повторила я.

Она отвернулась и заплакала в подушку.

Я покинула ее комнаты. Каждый шаг напоминал о том, какой никчемной я стала. Плетясь к себе по коридору, я повстречала шедшего в другую сторону Трифона.

— Поговорили с ней? — спросил он.

— Да. Вряд ли она примет ваше предложение.

— Думаете? И ладно. Зато в сравнении с вашим столь непривлекательным предложением мое ей покажется заманчивым. Ваш корабль отплывает в полночь. Не упустите. Другого не будет.

Трифон развернулся и пошел к себе, тихо насвистывая. Теперь нет времени думать о Федре. Пора в путь.

ТРИФОН

Тесей оставался с Ипполитом, пока тот не пересек реку Стикс, и все это время по дворцу беспрепятственно ходили слухи. Когда я осведомился у своего информатора, не видевшего происшедшего своими глазами, что он знает об этом, то услышал от него невероятную историю.

— Принц, да покойся он с миром, покинул дворец, чтобы прокатиться на колеснице по берегу моря, как частенько делал до этого. Только в этот раз, — голос рассказчика надломился, — в этот раз поднялся в пучине моря гигантский бык из пены морской. По словам крестьян, работавших поблизости на полях, Ипполит — принц среди мужей — не дрогнул, но конь его…

Тут он вовсе замолк, и рассказ подхватил другой человек:

— Конь его испугался и оступился. Колесницу с возничим подхватила волна, и Ипполита, да сохранит Аид его душу, размозжило о скалы.

— Его смерть… была мгновенной? — спросил я, не зная, что еще сказать.

— Нет. Он лежал, взывая к отцу и деду Посейдону. Тесей бросился к нему, как только весть достигла дворца, и успел утешить сына в смертный час. Последней просьбой Ипполита было восстановление его доброго имени и признание невиновности, ибо колдунья его оклеветала.

При этом говоривший посмотрел в сторону покоев Федры с такой ярой ненавистью, какую я никогда прежде не видел. Между тем готов поклясться, что днями ранее он голосовал против Ипполита.

В общем, неслыханная история. Скорее всего, небылицу породило оружие, с каким вышла Федра, — лабрис. Мало кто из афинян знаком с ним, но все знают, что быкоголовое чудовище было заточено в лабиринте, названном в его честь. Вот и выдумали невесть что.

Для моего плана все складывалось как нельзя лучше. О повторном судебном разбирательстве речи не шло. Тесей приказал приковать Федру к кровати, что и сделали отправленные к принцессе стражники. Какая там власть народа. Над всеми безраздельно властвовал царь, а при всевластном владыке всегда есть место для верных царских советников. Близкие соратники Тесея оплакивали свою любимую демократию, позабыв об управлении городом. Я же ждал своего часа. Заплатил кое-кому, чтобы мое имя упоминалось в нужное время, а сам оставался в своих покоях. Негоже было выказывать излишнюю готовность и нетерпеливость, особенно после смерти юного принца. Последняя пошла на пользу всему царскому двору, хотя никто, конечно, не смел говорить это Тесею в лицо. Лишившись вождя-зачинщика, юноши притихли, вели себя сдержаннее и стали прислушиваться к словам отцов.

Да, большего и желать бы было нечего, если бы не прикованная к кровати принцесса. Мы в Афинах не проповедуем пацифизм, так что жестокость ее действий меня ничуть не тревожила. В конце концов, не Ипполит ли первым бросил ее умирать? И все же внутренний голос мучительно твердил, что запустил цепочку событий я, а заплатит за это невинная молодая женщина. И в какой-то момент, сам даже не понял, когда именно, я начал строить план ее спасения.

В городе ей оставаться нельзя. Тесей убьет ее при первой же возможности. Удивительно, что он еще этого не сделал. Видно, скорбит пока, да и слухи расползлись, будто он хочет забрать ребенка Федры как последнее напоминание об Ипполите. Жутковатое напоминание. Впрочем, у меня нет своих детей и мне неведомы связанные с ними чувства. Вернуть принцессу на Крит? Разум сразу нашел причины, почему эта идея плоха. Федра потеряет лицо, вернувшись падшей женщиной и убийцей. Возможно, ее отец сочтет должным развязать с Афинами войну. Войну, которую афиняне почти наверняка проиграют. Каким государственным деятелем я буду, если не предотвращу потерю жизни множества соотечественников?

Но если не на Крит, то куда отправиться Федре? Фивы в настоящее время погрязли в хаосе. Принцессе, скорее всего, удастся попасть туда незамеченной, но это царство — неподходящее место для молодой женщины в ее положении. После всего пережитого ей нужен тихий, спокойный уголок, где она будет анонимно жить и растить дитя.

К примеру, мой сельский дом, скрытый от посторонних глаз, но расположенный в достаточной близости от Афин, куда можно без труда добраться.

Стоило этой мысли посетить меня, как она тут же и укоренилась. Я могу представить Федру своей племянницей, а ее ребенка — внучатым племянником и наследником моего состояния. (Я почему-то решил, — пришло вдруг в голову, — что ребенок будет мальчиком. Казалось неизбежным, что неправедно зачатое дитя унаследует что-то значимое.)

Нужно убедить Федру в разумности моего плана. У меня получится увезти ее из дворца тайком, но удержать без ее согласия — вряд ли. Более того, я не хочу, чтобы она была пленницей в моем доме и из темницы Тесея попала в мою. Мне хочется, чтобы она была счастлива. Воображение уже рисовало картины того, как Федра сидит под деревом и любуется играющим мальчиком, а я с добродушной улыбкой наблюдаю за ними.

Придется убедить ее, что любой другой план действий — безрассудство и глупость. Медею удалось поразительно легко убедить. Даже не пришлось идти к Тесею. Стоило намекнуть на это, и она сразу согласилась сотрудничать со мной и сделать кузине от лица Тесея предложение, которое та никогда не примет.

С Тесеем я не говорил. С ним никто не говорил. Он погрузился в глубокую скорбь, велев, чтобы его никто не беспокоил. Но Медея этого не знала. Я понятия не имел, насколько умело она лжет, поэтому посчитал лучшим, чтобы она говорила то, что считает правдой.

Все прошло так, как я и рассчитывал. Медея предложила Федре неприглядную сделку, на которую та не согласилась. Я подготовил Медее корабль, опять же без ведома Тесея, чего колдунье знать ни к чему. Безопасный путь ей обеспечит не царское имя, а деньги. Нарисованные воображением картины вот-вот могли стать явью, и я, взволнованный и радостный, не желал, чтобы этому кто-либо помешал.

Я уже собирался навестить Федру, но был вызван Тесеем. Царем, хотя я его таковым никогда не считал. Теперь придется. Он наденет царское облачение, и я буду служить ему советником до самой своей смерти.

Я вошел в опочивальню Тесея — почти пустую комнату без особых удобств. На самом деле поразительно, насколько она напоминала комнаты, отведенные Федре. В случае с Тесеем такая лишенная комфорта простота, видимо, исходила из его желания сосредоточиться на главной задаче.

— Господин, — склонил я голову, стараясь не выдать голосом тревоги.

Тесей, жилистый и мускулистый мужчина, исхудал, превратившись в тень. Его скулы обострились, глаза впали, длинные волосы поседели. Я смотрел на него, дивясь, со странными мыслями: может, я опоздал и он мертв?

— Трифон, — промолвил Тесей, — советник моего отца.

Не самое многообещающее начало разговора. Тем не менее я кивнул.

— Ты был сообща с этой женщиной. Не отрицай этого, — добавил он, подняв палец.

Я и не собирался.

— Вы говорите о своей жене?

Тесей закрыл глаза.

— Как я ввязался во все это? Думал, в этот раз сделаю все правильно. Я размышлял над ошибками, что совершил в прошлом в отношении матери Ипполита и сестры Федры. Самая большая из них заключалась в том, что я обращался с принцессами как со своей собственностью. Решил, что теперь будет по-другому. Мне нужна заложница, но я буду обращаться с ней должным образом. Возьму ее в жены. Привезу в Афины. Отведу ей собственные покои и не буду докучать нежелательным вниманием. В конце концов, для удовлетворения потребностей есть служанки. И посмотри, чем она мне отплатила.

Тесей раскрыл веки и уставился на меня. Я хранил молчание.

— Ты слышал, что случилось в день нашей свадьбы? Ну разумеется, слышал, у тебя везде уши. Девушка, юнее даже моего сына, должна была перепрыгнуть через быка, который, верно, был раза в два выше меня и размером с эту комнату. Она насадилась на его рога. Клянусь богами, это вызвало жуткий переполох. Критяне увидели в происшедшем плохое знамение. Я же лишь задавался вопросом: почему мы позволяем молодежи уничтожать себя таким образом? Они еще дети, но мы-то взрослые, Трифон. Мы-то взрослые.

Он вздохнул. Я по-прежнему молчал. Это — представление для меня, заготовленная речь.

— Молчишь? Хорошо. Ты закоренелый монархист, Трифон?

— Я верен своему царю, — осторожно отозвался я, прощупывая почву и пытаясь понять, какой ответ Тесей хочет услышать.

— А если твой царь желает перестать быть всемогущим владыкой? Тогда чему или кому ты будешь верен, Трифон? Ты был верен моему отцу, когда он покончил с собой, оставив царство в руках подростка, Ипполита?

Я опустил взгляд, не проронив ни слова. Знал бы Тесей, что впервые на моей памяти вел себя сейчас как самый настоящий царь. Его отец частенько упрекал меня в такой же манере. Прерогатива царей. И потом, пусть говорит, быстрее дойдет до сути.

И точно.

— Ты видел ее? — вздохнув, спросил Тесей. — Федру?

— Нет, господин, не видел, — ответил я на прямой вопрос.

На его лице отразилось удивление.

— Я надеялся, ты расскажешь мне, в каком она состоянии. Впрочем, ладно. Скажи, советник царя, как мне с ней поступить?

Я помолчал, тщательно подбирая слова. С какой целью он задал мне этот вопрос? Чтобы оценить мою мудрость или чтобы посмотреть, кому я верен? Держа возможные варианты в уме, я счел за лучшее ответить честно.

— Вы должны предложить ей легкую смерть. Вы, безусловно, должны ее наказать, но она все еще ваша жена. И женщина.

— Она примет это предложение? Я так понимаю, ты говоришь о яде из болиголова или иного растения?

— Именно так. Думаю, примет. Она глубоко несчастна, и ее можно убедить в необходимости такого решения.

Тесей повернулся на постели и уставился в пространство, в никуда. Когда он снова оборотился ко мне, взгляд его был безжизненным. Похоже, ход его мыслей изменился.

— У тебя ведь нет детей, Трифон?

— Нет, — резковато сказал я. Уже подустал отвечать на этот вопрос и не понимал, почему всех так волнует моя бездетность.

— Сейчас ты считаешь меня слабым — человеком, которого лишили самого дорогого. Думаешь, что я слаб и что твоя битва окончена. Не будет больше никакого суда и возможности сделать все правильно и справедливо. Я жажду мести, а не справедливости. Эта женщина убила того, кем я дорожил больше всего на свете. Я воззову к богам, эриниям, богиням мщения и всем известным мне духам — добрым и плохим — и узрю ее мертвой. — Тесей приподнялся и сел на краю постели. — Думаешь, она убила юного бездельника, дурачившегося и разъезжавшего на лошадях, от которого при дворе было мало толку? Но ты не его отец. Она убила не только юношу. Она убила младенца, которого я баюкал на руках чуть дыша, боясь разбудить. Она убила мужчину, которым он мог стать — кем бы ни стал. Я по-отцовски пытливо наблюдал за ним, гадая, кем он будет. Прославится мастерством верховой езды? Будет искать приключений с Гераклом? Станет Гераклом своего поколения? Остепенится и будет править Афинами вместе со мной? Столько возможных судеб! И она все уничтожила.

Теперь Тесей стоял, нависнув надо мной. Я не позволил дрогнуть на лице ни единому мускулу. Ни за что не выкажу страха.

— Для тебя случившееся — победа. Демократия мертва, радуешься ты со своими приспешниками. Тесей по-царски покарает женщину, убившую его сына. Мой мальчик, мой малыш, мой сын ничего для вас не значит. Он лишь инструмент, что ослабит меня и подчинит вашей воле. И ты прав, Трифон. Я слаб. Федру казнят без суда, без голосования присяжных судей, по одному моему приказу, потому что я могу его отдать. Но я вновь стану сильным. Мне больше нечего терять. И, когда буду готов, целиком и полностью посвящу себя установлению демократии — политической системы, при которой все мужчины будут обладать правом голоса и такие продажные советники, как ты, лишатся выгоды и перестанут жиреть, играя на тщеславии и нерешительности таких слабых царей, как мой отец.

Я клонился назад, инстинктивно пытаясь отодвинуться от Тесея, не сходя при этом с места. Мы смотрели друг на друга: царь и его подданный, безумец и разумный человек. Его глаза блестели, и я свои на секунду отвел, не в силах терпеть этот ненормальный взгляд.

— Мой господин, — произнес я, — вы царь и вправе устанавливать какую угодно систему. Это ваша прерогатива, нравится вам это или нет. Но, прошу вас, не думайте, что я служил советником вашему отцу лишь только ради наживы. Я тоже радею за Афины.

Тесей фыркнул, но отступил от меня и, поникнув, поплелся к кровати. На царском языке: разговор окончен. Но у меня остался последний вопрос.

— Что насчет Федры, господин? Я могу пообещать ей легкую смерть?

— Можешь, — тяжело обронил он. — Но сначала пусть родит. Я не желаю пока видеть ребенка, тем не менее он станет моим наследником. Я назначу ему наставника. Скажи ей, что я хорошо о нем позабочусь.

Я кивнул и вышел из комнаты. Мое сердце пело, но выражение лица было бесстрастнее некуда. Федра не согласится отдать ребенка, но матери каждый день теряют еще не рожденных детей, о чем я без колебаний и сообщу царю. Что важнее, теперь я также могу сообщить двору, что принцесса приняла яд и ее тело отправлено на Крит или выброшено в море. Придумаю, что сказать. Меня распирало от радостного волнения. На какое-то время придется спрятать Федру от чужих глаз, но где мой дом, никто не знает. Пошлю слуг подготовить комнаты для своей племянницы и ее будущего ребенка. Покои Федры в моем доме будут куда приятнее и комфортнее ее нынешних. Еще столько всего предстоит сделать!

ФЕДРА

Все мертвы.

Мои оковы ослабили, чтобы я могла сесть в постели, но лучше бы не утруждались.

Все, кто был мне дорог, мертвы. Брат убит. Сестра убита. Никакой бог не унес ее в свои чертоги. Она не живет на Олимпе. Она мертва.

Я попыталась приложить ладонь к животу — этот жест утешал меня последние восемь месяцев, — но не дотянулась. Опустила взгляд и не увидела привычных выпирающих ножек толкающегося дитя… Ипполит мертв. Его сын умер вместе с ним или просто спит? Я задвигалась, чтобы расшевелить ребенка, но движения сковывали короткие цепи.

Убийство Ипполита стоило того? Если Тесей испытывает хоть толику боли, что чувствую я, то да, стоило. Оно того стоило. Больше не нужно ждать кары богов. Я сама позаботилась об отмщении.

Я обдумала предложение Медеи. Полагаю, она сама понимала, что оно неприемлемо. Отдать свое дитя чудовищу Тесею? Да я лучше выкину его в море. А если это девочка? В Афинском дворце она никогда не будет в безопасности, особенно если рядом не будет матери, способной ее защитить. И на что будет похожа моя собственная жизнь, когда я буду мыкаться по свету, подобно Медее? Меня никто не пожелает принять из страха, что в припадке безумия я убью и их сыновей. А пока я буду скитаться, что будет с моим ребенком? Ребенком, которого я по-прежнему не ощущаю.

Я не могла двигать руками и ногами. Не нашла в себе сил сесть и оглядеться. И все же никогда еще я не чувствовала себя сильнее. Я знала, как поступить. Я должна защитить свое дитя во что бы то ни стало.

ТРИФОН

После разговора с Тесеем я вернулся к себе и вызвал соратников, чтобы принять необходимые меры. С легким сердцем я тихонько напевал себе под нос. Лето было длинным, жарким и душным, но впереди ждала прохладная пора. Провести зиму в доме на природе — что может быть лучше? Рядом с домом есть маленькая оливковая роща, можно отжимать свое масло. И я знаю, где достать лучшие вина.

Я предавался приятнейшим мыслям, когда ко мне ворвался молодой мужчина. Он не постучал, и я вскочил на ноги.

— Ты? — узнал я его. — Но кто тогда охраняет принцессу Федру?

Я смотрел на него, видел влажные красные пятна на его одежде, все понимал и не хотел понимать. В покои принцессы я мчался, громко понося охранника. А там сразу осознал: слишком поздно. Это понял бы даже полностью оторванный от действительности человек.

Федра лежала на постели с перерезанным горлом, ее руки всё еще сковывали цепи. Кровь пропитала простыни. Большой живот свесился на одну сторону. Сейчас я видел то, что не замечал раньше: какими худенькими и костлявыми стали ее руки и ноги. Нос резко выделялся на осунувшемся лице. Она приехала в Афины юной девушкой, с по-детски пухлым личиком, а оставила нас истощенной женщиной.

На одно безрассудное мгновение мне захотелось броситься на кровать, разрыдаться и молить Федру о прощении. Я подвел ее. Использовал как пешку, и что? Тесей по-прежнему намерен стать отцом демократии, а он на добрых тридцать лет моложе меня. Я же дряхлый, ни на что не годный старик.

— Кто это сделал? — повернулся я к стражнику.

Он отшатнулся от меня, хотя мог скрутить как малого ребенка. Похоже, у него нервное потрясение.

— Она сама, — ответил он и начал всхлипывать.

— Она прикована к постели. Приди в себя, идиот.

— Принцесса попросила меня подать ей вина, — сказал стражник между рыданиями.

С кровати на пол сыпались керамические осколки — маленький водопад, посверкивающий на свету.

— Она же не кубком лишила себя жизни? — потрясенно спросил я.

Стражник покачал головой и снова всхлипнул.

— Когда я наклонился к ней с кубком, она схватила меч. Я думал, она вонзит его в меня, но… — Он провел пальцем по своему горлу — кошмарный жест при данных обстоятельствах.

О скольком он умолчал, интересно? Не связана ли потеря его здравомыслия с тем, что он не удержал при себе руки? Федра находилась на последнем сроке беременности и была убийцей, но при этом оставалась женщиной. В любом случае правда мне была не нужна. Достаточно и того, что он позволил ей добраться до меча. К исходу дня его казнят, плачь он тут — не плачь.

Я повернулся к принцессе и посмотрел на ее застывшее печальное лицо. На глаза навернулись слезы, но я сдержал их. Фантазии о счастливой семье в моем сельском доме растворились в залившей простыни крови. Воплощение их в жизнь было столь близко и столь далеко.

Впрочем, долго упиваться горем я себе не позволил. Глубоко вздохнул и обратился к стражнику:

— Позови Тесея.

— Но… — он запнулся, не зная, как возразить: «у Тесея траур», «Тесей — царь», «Тесей несправедлив и жесток, я боюсь к нему приближаться». Не один посланник был убит разгневанным правителем.

— Позови Тесея, — повторил я, и он поспешил скрыться с моих глаз. Должно быть, понял по тону, что со мной ему грозит большая опасность, чем с Тесеем. И вскоре в комнате появился царь.

Новость прямо-таки омолодила его. Он вошел чуть ли не прогулочной походкой.

— Что у нас здесь, Трифон? Похоже, колдуньей она все-таки не была.

— Да, господин, — тихо отозвался я. — И похоже, что они — Федра и Ипполит — оставили нас, чтобы искать правосудия в суде богов, а не человека.

— Не человека, — задумчиво протянул Тесей и осторожно, чтобы не коснуться принцессы, обошел кровать. — Отлично. Я не хотел марать руки, а теперь и не должен.

Мне на это нечего было ответить, и я склонил голову.

— Нам нужно преподнести это народу должным образом, — произнес я после недолгого молчания. В голове уже роились идеи. — Я бы предложил сообщить сказителям, что богиня Афродита закляла Федру соблазнить вашего сына. Когда у нее это не вышло, принцесса обвинила Ипполита в надругательстве. Не выдержав мук совести, она наложила на себя руки.

Тесей выглядел удивленным. На мгновение я совсем забыл, что мы с ним пока еще не на одной стороне.

— Защита царя — моя работа, — повинился я. — Привычка выше меня. Я слишком стар, чтобы изжить ее.

Тесей кивнул.

— Разумный план. Почему Афродита?

— Ваш сын поклялся отречься от женского рода и служить одной только Артемиде. Произошедшее очень похоже на действия разгневанной и ревнивой богини.

Царь качнул головой:

— Пусть будет так. Пока же нужно отослать ее тело на Крит.

— Ни в коем случае, господин, — возразил я и указал на живот Федры. — Одно это тянет на объявление войны.

Еще один согласный кивок.

— Я тебя понял. Хорошо. Мы захороним ее в Афинах. На Крит отправлю гонцов. Они скажут, что она была любима. Полагаю, в каком-то роде это даже правда. Хоть на мгновение.

Он это серьезно, осознал я потрясенно.

— Да, господин. На очень короткое мгновение.

Тесей засмеялся.

— Ах, Трифон. Ты, к сожалению, человек своего времени. Мне пора взяться за дела. Грядет война, ты в курсе?

— Война? — встревожился я. Мои информаторы об этом молчат. — Из-за чего? Из-за женщины?

— Из-за женщины. Из-за торгового пути. Из-за драгоценного металла или куска ткани. Без разницы, из-за чего. Может, она и не при моей жизни будет, но я чувствую в воздухе перемены. В Греции чересчур много царей и слишком большое число мужей, алчущих власти и славы. Вскоре все обострится, а Афины — маленькое и слабое царство. Я собираюсь сделать его сильнее, хотя пока за неимением наследника мне некому его оставить.

Он развернулся и ушел, не поникший, как раньше, а расправив плечи и чеканя шаг. Я задержался на несколько секунд возле мертвого тела Федры. Но она унесла свои секреты в могилу, и я хмуро последовал за царем.

НОЧНОЙ ХОР

Оу-у-у.

Ау-у-у.

Она мертва. Принцесса мертва. Покончила с собой.

Так это правда.

Правда.

Говорят, богиня Афродита вынудила ее соблазнить Ипполита, потому что тот посвятил себя ее сестре, Артемиде.

Ох уж эти аристократы. Все сваливают на богов.

По их мнению, Афродита вынудила Ипполита насиловать и меня?

Тесей снова женится?

Не знаю. Наверное, нет. У него на уме одна только демократия. Наследника у него нет, так что он запросто может передать власть над Афинами народу.

Точнее, мужчинам.

Кому же еще?

Героям!

Я должна идти. Нужно прибраться и помыть посуду до того, как хозяин проснется. Не хочу попасться ему на глаза.

Если они герои, то кто тогда мы? Героини?

Мы служим, стараемся, столько всего выносим, не сдаемся, ничего не просим и ничего не получаем.

Кто расскажет о нас?

КСЕНТИППА

На Крите новости не сразу дошли до меня.

Убив Минотавра, Тесей направился не в Афины, а с неделю укрывался в бухте недалеко от критской гавани, после чего встретился с афинским военным кораблем. Мне удалось довольно просто сойти на берег. Я сказала Тесею, что видела в трюме мертвое тело девушки, старшей принцессы. В его интересах было отпустить меня, иначе я рассказала бы об увиденном царю и всему царскому двору. К счастью, Тесей согласился со мной, но перестраховался — запер меня в одной из комнат Критского дворца.

Освободил меня Китос — героический поступок, который я оценила гораздо больше, нежели тогда показала. В глубине души я понимала, что Тесей оставил меня умирать. Известие о том, что Тесей забрал с собой юную принцессу, потрясло меня донельзя. Я долго терзалась мыслями, правильно ли поступила, спасая себя, вместо того чтобы пойти прямо к царю.

Я присоединилась к стражникам — соратникам Китоса, и вскоре все прознали, что мы с ним помолвлены. Поначалу меня это смущало: я хотела выделиться своими достоинствами, а не семейным статусом. Однако это оказалось не так уж плохо, поскольку, несмотря на тренировки с утра до ночи, спустя всего лишь два лунных цикла я забеременела.

Меня отстранили от тренировок до рождения ребенка, но я всех заверяла, что вернусь к службе, как только разрожусь. Я правда так думала. Однако к тому времени мы с Китосом уже поженились, он дважды получил повышение, и начальник стражи предложил нам жить в маленьком доме за пределами дворца. Разумнее было, чтобы Китос нес службу, а я воспитывала дома детей.

Новости из дворца мне приносил только Китос, а он не любитель сплетен. Но однажды он вернулся домой мрачный и, прежде чем я успела что-то спросить, сказал:

— Ксентиппа… — Моего имени Китос никогда не сокращает. — У меня для тебя печальные новости из Афин.

Я вскочила на ноги, испугав спавшую на моих руках Тарсию.

— Родители?

— Нет, не волнуйся, — поспешил ответить муж, выглядя виноватым. Затем забрал у меня малышку, чтобы успокоить. — Прости, я не подумал, как это может прозвучать. Весть не о твоих родных. О человеке, с которым ты встречалась мимолетно.

— В Афинах? Да это может быть кто угодно, — слегка раздраженно сказала я и забрала у него Тарсию, не обратив внимания на ее протестующий плач: дочке не понравилось, что ее передавали из рук в руки, точно кувшин с вином.

— Вестник из меня никакой, правда? — грустно признался Китос, вызвав у меня невольную улыбку. — Давай начну заново. Принцесса Федра, вышедшая замуж за Тесея, мертва.

Я шокированно уставилась на него. Красивую принцессу, которая спасла нас, выведя из лабиринта, я не забуду никогда. Она всегда со мной, где-то на задворках сознания, полнящегося ежедневными обязанностями и заботой о детях. Нет-нет да и подумаю о ней. Я вопреки всему надеялась на то, что, возможно, она счастлива в Афинском дворце.

— Как это случилось?

Китос помолчал.

— Говорят, она умерла при родах, — наконец ответил он.

Я прижала к себе Тарсию, на что она снова протестующе пискнула. Мне повезло: все мои роды прошли без осложнений. Но я каждый раз клялась, что больше через такую боль проходить не буду. И тут я задумалась над сказанным. Китос всегда осторожно подбирал слова, и меня должна была встревожить одна только пауза перед его ответом.

— Говорят? Кто говорит? Что случилось на самом деле? — спросила я, оголяя то, что так жаждала получить Тарсия.

— К счастью, мы живем не во дворце, Ксентиппа. Иначе с такими разговорами нам пришлось бы несладко. Смерть принцессы при родах — официальная версия. Сомневаться в ней ни при ком нельзя.

— Это ясно. Но здесь, кроме нас с тобой, никого нет. Если, конечно, ты не думаешь, что наше дитя донесет на меня начальнику стражи. Или она обратится сразу к царю?

Мы смотрели друг другу в глаза, и я первой опустила взгляд.

— Прости, Китос. Но я была знакома с принцессой. Мимолетно, но она… она была добра к нам, в отличие от остальных. Я хотела бы знать, что с ней случилось. Прошу тебя.

Он кивнул.

— Знаю. Хорошо. Но никому это не говори. По слухам из Афинского дворца, принцесса под влиянием богини Афродиты соблазнила своего собственного пасынка, сына Тесея. Когда тот отверг ее, она в душевной муке покончила с собой.

У меня округлились глаза.

— Звучит как сочинение сказителей. Под влиянием богини? Серьезно? И ты в это веришь?

На лице Китоса отразилось волнение. Он пересек комнату и уставился в окно. Хмурый, развернулся ко мне.

— Согласен, что-то не сходится. Царь запретил кому-либо упоминать его дочь. И похоронят ее в Афинах.

Мне стало жаль принцессу, которую предадут земле на чужбине. Хотя — мелькнула мысль — меня ждет та же судьба. Но это другое. У меня здесь муж и двое детей, и на пороге смерти я уже не буду тосковать по Афинам. Федра уехала всего два года назад и вряд ли была хоть немного счастлива.

— Она была добра ко мне, — беспомощно повторила я.

Китос подошел и обнял меня. Тарсия завозилась у груди, но своего не отпустила.

— Тогда запомни ее такой, какой узнала. Прости, что рассказал тебе это все.

— Я рада, что ты это сделал. Сегодня сотворю за нее возлияние богам домашнего очага.

Муж удовлетворенно кивнул и ушел заниматься делами, которые забросил во время службы во дворце. Я же вспоминала двух беззаботных принцесс и то, как завидовала им, с их чудесными волосами и нежной кожей. А теперь они обе мертвы, а я стою в собственном доме с извивающимся на руках младенцем. Сказать Китосу о таинственных путях богов? Ни к чему. Я закончила кормить Тарсию, несколько секунд крепко прижимала дочку к себе, а потом опустила ее в колыбель и начала готовить ужин для семьи, как в любой другой обычный день.

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА

Греческие мифы часто воспринимаются отдельными историями, даже несмотря на то что ключевые герои, такие как Тесей, фигурируют в разных рассказах. Меня всегда поражало, что Федра, жена Тесея, была сестрой Минотавра — чудовища, которое он убил, — и Ариадны — женщины, которую он бросил на острове после того, как она помогла ему совершить подвиг. С учетом этого неудивительно, что она стала причиной гибели сына Тесея, тем не менее эти две истории редко связывают друг с другом.

Плутарх в своих «Сравнительных жизнеописаниях» приписывает Тесею объединение Аттики в единое государство со столицей в Афинах и замену монархической системы правления демократической. Он подтверждает, что Тесей был несколько раз женат, неблагородно поступил с Ариадной и похитил совсем еще юную Елену Прекрасную (задолго до ее встречи с Парисом и событий, вызвавших Троянскую войну), что привело к падению Аттики, изгнанию и смерти Тесея.

Источники в целом сходятся во мнении, что Геракл любил детей, и мне показалось разумным, что он станет сыну своего друга и соратника кем-то вроде дядюшки или крестного отца.

Я позволила себе некоторые вольности. В то время как в первоначальных источниках дань царю Миносу присылают каждые семь[10] лет, в моем тексте трибутов присылают ежегодно. В то время как у моих мужских персонажей известные греческие имена, имена большинства женских персонажей вымышлены, чтобы подчеркнуть нехватку историй о представительницах низшего класса. Также я сократила временной промежуток между мифами о Минотавре и Федре с Ипполитом. В источниках история Федры и Ипполита описывается двадцать лет спустя, когда Федра стала уже зрелой женщиной, брак с Тесеем устраивает ее брат, а не отец, и от этого брака у Федры с Тесеем рождаются двое детей, так что он явно относился к ней не только как к заложнице. Поначалу я чувствовала себя виноватой за изменения, сделанные в угоду моему тексту, но потом в своих исследованиях наткнулась на следующую цитату:

«Греческая трагедия почти всегда опирается на сказания далекой и героической эпохи Греции — периода истории, который мы зовем поздним бронзовым веком или Микенской цивилизацией. Именно он, со всеми его славными подвигами, страстями и величием, воспевается в традиционной героической греческой поэзии — как в эпической, так и в лирической. Но сказания эти не имеют отношения ни к настоящей истории, ни к общепризнанному сборнику греческих мифов. Они передавались из уст в уста, с колыбели, в различных вариациях, видоизменяясь под влиянием устных народных традиций, настроений и эмоций рассказчика, подстраиваясь под нужды слушателя (какие бы глубокие мотивы ни находили в них мыслители). В любом случае, скорее всего, античные драматурги брали за основу преимущественно литературные источники. В их распоряжении было почти безграничное разнообразие сказаний — продукт многовековых изменений и преобразований, в который авторы трагедий тоже внесли свою лепту. Даже “Илиаду” и “Одиссею” нельзя считать источниками полными и заключительными» (Оливер Тэмплин, «Идеи и эмоции греческой трагедии», «Оксфордские чтения греческой трагедии», 1983).

Я ни в коем случае не считаю себя равной в творчестве, мастерстве и ораторском искусстве античным драматургам. Однако мне приятно считать себя продолжательницей традиций переосмыслений и преобразований мифов (коим к началу литературной деятельности авторов трагедий было уже множество веков), которыми многие из нас по-прежнему дорожат.

Главным греческим источником для истории Федры послужила трагедия Еврипида «Ипполит», которая излагает версию событий, предложенную в конце моей книги Трифоном. Любителям острых ощущений я бы порекомендовала прочитать «Федру» Сенеки — довольно кровавую трагедию, из лексики которой я кое-что взяла и адаптировала для сцены изнасилования Федры Ипполитом.

И, наконец, я многим обязана «Критскому дворцу» Джеймса Уолтера Грэхема (1962 г.) и «Дворцам минойского Крита» Джеральда Кадогана (1976 г.), подарившим мне ощущение величия и красоты Кносского дворца с его до сих пор впечатляющей водопроводной системой. Любые неточности — включая те, что вызваны полетом моей фантазии, — на моей совести.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Овидий, «Героиды». Письмо шестое, 95-101, в переводе с латинского С. А. Ошерова.

2. «Минотавр» означает «Бык Миноса».

3. Пеплос — верхняя одежда из легкой ткани, без рукавов, с большим количеством складок, похожа на хитон (тунику), но длиннее и шире.

4. В греческой мифологии Тесей одновременно сын и человека, и бога.

5. Олимпийцы, олимпийские боги — в древнегреческой мифологии боги третьего поколения: Аполлон, Арес, Артемида, Афина, Афродита, Гера, Гермес, Гестия, Гефест, Деметра, Зевс, Посейдон. Обитают на Олимпе.

6. Древнегреческое понятие гостеприимства — «ксения», или «филоксения», — означало, что чужакам покровительствует бог Зевс. Ксений (Гостеприимец) — имя Зевса в роли защитника чужих.

7. Оружие Геракла — дубина, изготовленная им из вырванного с корнями ясеня.

8. Древнескандинавская богиня красоты, любви и войны.

9. В древнегреческой мифологии богини мести и ненависти.

10. У автора — «каждые семь лет», в мифах — «каждые девять лет».

ОГЛАВЛЕНИЕ

Действующие лица

Пролог. Странствующий певец

Акт I. Крит

Федра

Ксентиппа

Ночной хор

Ксентиппа

Федра

Ксентиппа

Федра

Гелия

Федра

Акт II. Афины

Медея

Федра

Трифон

Федра

Ночной хор

Федра

Кандакия

Медея

Федра

Ночной хор

Медея

Ночной хор

Медея

Кандакия

Федра

Трифон

Агнета

Ночной хор

Федра

Кандакия

Федра

Трифон

Кандакия

Медея

Акт III. Суд

Ночной хор

Федра

Ночной хор

Медея

Федра

Кандакия

Трифон

Федра

Кандакия

Федра

Исход. Эринии

Федра

Ночной хор

Медея

Трифон

Федра

Трифон

Ночной хор

Ксентиппа

Примечания автора

МИФ Проза

Вся проза
на одной странице:
https://mif.to/proza

Подписывайтесь
на полезные книжные письма
со скидками и подарками:
https://mif.to/proza-letter

#mifproza

НАД КНИГОЙ РАБОТАЛИ

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Ирина Данэльян

Литературный редактор Татьяна Бессонова

Арт-директор Яна Паламарчук

Корректоры Татьяна Чернова, Евлалия Мазаник

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2023